Большая игра - Питер Хопкирк

class="p1">Кабинет Гладстона, уже погрязший в событиях в Судане и искренне озабоченный судьбой Герата, расценил поступок Макгрегора как скандальную попытку посягательства на власть правительства. Между Уайтхоллом и Калькуттой запорхали гневные телеграммы с требованиями объяснений. Правительство Индии надавило на Симлу, и по распоряжению вице-короля дальнейшую рассылку копий документа спешно приостановили. Из других мест экземпляры отчета по возможности постарались изъять. Макгрегору официально поставили на вид, однако большинство высокопоставленных чиновников в Индии было согласно с его выводами (что, впрочем, не означало их согласия с его методами). Эти чиновники были вполне осведомлены о том, что лица, занимающие сходные должности в российской императорской армии, открыто похваляются грядущим покорением Индии — вопреки публичным заявлениям Санкт-Петербурга. Слова не замедлили воплотиться в дела, и следующий шаг русских едва не подтолкнул Великобританию к войне с Россией (а Макгрегор, Марвин, Вамбери и прочие, давно предсказывавшие подобное развитие событий, наверняка дружно кивали в мрачном удовлетворении).

В горячую точку превратился отдаленный и малоизвестный оазис Панджшех[139], лежавший на полпути между Мервом и Гератом; его названию было суждено вскоре очутиться у всех на устах. Британцы, наряду с афганцами, всегда считали этот оазис принадлежащим Афганистану, но русские после захвата Мерва, что называется, положили на него глаз. В ходе переписки по поводу учреждения англо-российской пограничной комиссии Санкт-Петербург оспаривал притязания Афганистана на Панджшех и упорно утверждал, что оазис теперь российский, так как Россия владеет Мервом. Лондон бурно возражал, поскольку Панджшех занимал стратегическое положение на подступах к Герату (чем и объяснялся такой интерес Санкт-Петербурга к оазису — британский специальный уполномоченный генерал Ламсден выявил даже скрытные перемещения русских войск поблизости). Зимой 1884–1885 годов он находился в близлежащем Сараксе и вскоре выяснил, что русские не намерены отправлять своего представителя на переговоры, пока не отнимут Панджшех у афганцев. Это вряд ли произойдет до весны, пока не растает снег и не появится возможность перебросить крупные подкрепления. Обо всем этом Ламсден доложил в Лондон, где Гладстон и прочие министры кабинета тревожились все сильнее.

Русские, хорошо осознававшие рискованность затеи, были вынуждены соблюдать осторожность. В Санкт-Петербурге знали, что Великобритания обязалась, пусть в несколько расплывчатых выражениях, помогать Абдуррахману при нападении северного соседа. Никто не знал, насколько далеко готовы зайти британцы в выполнении своих обязательств. Отважатся ли они развязать полномасштабный конфликт из-за отдаленного оазиса, который им даже не принадлежит и о котором мало кто в Англии вообще слышал? При Гладстоне у власти и с учетом пылающего Судана это казалось неправдоподобным. К тому же, реши британцы все-таки вмешаться, их войскам понадобятся недели, если не месяцы, чтобы добраться до места. Тем не менее русские не торопились, придерживаясь привычной тактики, если угодно, «бабушкиных шажков»: они внимательно следили за реакцией Великобритании на каждый свой ход и одновременно, как ни в чем не бывало, продолжали дипломатическую переписку с Лондоном через афганскую пограничную комиссию.

Правда, к тому времени британцы разобрались в происходящем. В Индии два армейских корпуса (одним командовал генерал Робертс) приготовились в случае необходимости двинуться через Афганистан на защиту Герата. Троих военных инженеров из штата генерала Ламсдена направили в город для изучения укреплений и составления рекомендаций по обороне, а другие штабные офицеры занялись картографированием потенциального маршрута вторжения русской армии. Генерал Макгрегор написал Робертсу: мол, наконец-то стали заметны обнадеживающие признаки того, что «наше жалкое правительство» готово прислушаться к настойчивым предупреждениям. Тем временем Афганистан, отчасти благодаря британским советам, перебросил в Панджшех дополнительные части. Российский командующий генерал Комаров, узнав об этом, пришел в ярость, заявил, что оазис принадлежит России, и приказал афганцам немедленно уйти. Афганский командир отказался, и Комаров обратился к Ламсдену, требуя повлиять на афганцев. Ламсден проигнорировал это требование.

Не желая упускать Панджшех, Комаров решил сменить тактику. 13 марта под нажимом Великобритании Санкт-Петербург клятвенно заверил, что русские силы не станут атаковать Панджшех, если афганцы воздержатся от проявлений враждебности. Через три дня министр иностранных дел Николай Гирс повторил это заявление и добавил, что «сие обязательство дано с полного одобрения государя». Ранее королева Виктория по телеграфу уведомила Александра о своем стремлении «предотвратить тяготы войны». Так что у Комарова оставался единственный способ оправдать захват Панджшеха: агрессорами следовало выставить афганцев. Именно этот способ выбрал коварный Алиханов, успевший стать губернатором Мерва. По слухам, которые бродили в лагере Ламсдена, он, переодевшись туркменом, тайно побывал в Панджшехе и изучил местные укрепления, а затем поручил Комарову спровоцировать защитников на первый выстрел. Зная, что афганцы горды и вспыльчивы, Алиханов написал личное письмо их командиру, причем не стеснялся в резких и оскорбительных выражениях. Среди всего остального он обвинял противника в трусости: это заведомо должно было привести в дикую ярость афганца, для которого сражение было естественным образом жизни. Однако Ламсден предугадал хитрость русских и убедил командира не реагировать на вызов, пояснив, что в противном случае британцы уже ничем не помогут. Несмотря на эту провокацию, афганцы сумели обуздать свой норов — и убрать пальцы со спусковых крючков.

Между тем, вопреки повторным обещаниям Санкт-Петербурга, войска Комарова мало-помалу окружали Панджшех. К 25 марта они находились на расстоянии меньше мили от защитников оазиса. Поскольку провокация не удалась, Комаров предъявил командиру афганцев ультиматум — либо тот отступает в течение пяти дней, либо русские сами его выгонят, ибо Панджшех, по утверждению генерала, по всем законам принадлежит русскому царю. До той поры Ламсден пристально наблюдал за ситуацией и исправно рапортовал в Лондон. Теперь же, сделав все, что было в его силах, для предотвращения столкновения, он решил отодвинуть свой лагерь подальше, чтобы не оказаться втянутым в сражение. В результате о дальнейших событиях известно лишь по русским отчетам[140].

31 марта, когда срок ультиматума генерала Комарова истек, а афганцы не выказали готовности отступить, был отдан приказ выдвигаться, но первыми огня не открывать. Если верить Алиханову, стрельбу начали афганцы, ранив лошадь одного из казаков. Все случилось так, как он и рассчитывал. «Кровь пролилась», — заявил он и велел стрелять по афганской коннице, которая толпилась в пределах видимости. Эта конница не выдержала убийственного огня и в беспорядке бежала, но афганская пехота сражалась храбро. Алиханов позднее говорил, что, пока русские надвигались на их позиции, две роты местных почти целиком полегли на месте. Однако и пехотинцы в итоге рассеялись, потеряв более 800 человек, из которых многие утонули, пытаясь переплыть разлившуюся реку. Потери Комарова составили всего 40 человек убитыми и ранеными.

Весть о захвате русскими Панджшеха добралась до Лондона через неделю. Эту новость встретили с негодованием и страхом;