Большая игра - Питер Хопкирк

ее стратегической угрозы для Индии, был Чарльз Марвин. В 1882 году, когда дорога едва продвинулась на восток и задолго до панджшехского кризиса, он предупреждал о том, что эта стройка чревата печальными последствиями, особенно если русские захватят Герат и существенно там укрепятся, а рельсы доведут до города. На строительство, утверждал он, российским военным инженерам и саперам понадобится всего несколько месяцев. Затем угроза Герату, казалось, ослабела в результате соглашения о пограничном урегулировании. Но при военных действиях (пусть они перенеслись в неопределенно далекое будущее) российская железная дорога пролегала значительно ближе к Герату, нежели ближайшая британская. А несколькими годами позже, вскоре после смерти Марвина, русские сократили это расстояние, продлив свою ветку на юг, значительно далее Панджшеха.

Очевидную слабость индийских приграничных коммуникаций, особенно в том, что касалось дорог и железнодорожных путей, осознавали ныне в Калькутте и в Лондоне. Генерал Робертс заявил, что русскому «железнодорожному окружению» северной Индии и Афганистана надлежит противопоставить соответствующую строительную программу в пределах индийских границ. Главнокомандующий вооруженных сил Индии провел тщательное исследование на местах и счел, что средства индийского бюджета, в которых вечно ощущался недостаток, лучше потратить на обеспечение возможности переброски войск к угрожаемому сектору границы, а не на строительство фортов и укреплений, которые, возможно, никогда не придется защищать. «Нам нужны обычные и железные дороги, — писал он в секретном докладе вице-королю. — Их не построить тотчас же, но каждая рупия, потраченная ныне, вернется в будущем в десятикратном размере… Нет лучшего способа приобщения к цивилизации, чем строительство обычных и железных дорог; быть может, некоторые из тех дорог, что нам предстоит проложить, никогда не будут востребованы для военных целей, зато они пригодятся гражданским властям в управлении страной». В дальнейшем, если Абдуррахман согласится, Робертс предлагал продлить железную дорогу в Афганистан, проложить ветки на Джелалабад и Кандагар и разместить там британские войска. Иначе, уверял генерал, русские постепенно займут весь Афганистан, поглощая кусок за куском, как вышло с Панджшехом. Стоит Абдуррахману умереть, как Санкт-Петербург усилит нажим, добиваясь себе новых преимуществ.

Но даже необходимость продления железной дороги до афганской границы приходилось обосновывать с большим трудом: не всякого члена Совета по делам Индии удавалось убедить в пользе столь крупных расходов. Несмотря на непрерывное давление военных, в итоге и через несколько лет в пограничье проложили менее пятидесяти миль железнодорожных путей (но обычных дорог, ради справедливости, стало существенно больше). Расширение дорожной сети во всем ее разнообразии, наряду с прокладкой телеграфных линий, которые Робертс считал жизненно важными для обороны Индии, требовало стойкой поддержки высших кругов власти. Требовался покровитель, убежденный в реальности долговременной российской угрозы и обладающий как властью, так и решимостью преодолеть любые препятствия и отмести любые возражения. Причем такой человек должен определять действия правительства. В ту пору тот, которому было суждено все это исполнить, путешествовал с постоянной скоростью пятнадцать миль в час по российской Центральной Азии — по той самой железной дороге, которая вызывала столько беспокойства у Робертса и других военачальников.

* * *

Достопочтенный Джордж Натаниель Керзон, молодой и честолюбивый тори-заднескамеечник двадцати девяти лет от роду, летом 1888 года отправился в Среднюю Азию, чтобы воочию повидать русских и попробовать понять их намерения относительно Британской Индии, вице-королем которой он намеревался непременно стать. Повернувшись спиной к светской жизни Лондона, этот холостяк-аристократ сел в поезд и проехал через всю Европу в Санкт-Петербург, а оттуда в Москву, чьи политические настроения посчитал полезным оценить, прежде чем направиться на юг страны, на Кавказ. В Баку он взошел на старый колесный пароход, бывший воинский транспорт «Князь Барятинский», и переправился через Каспий в Красноводск. Именно там началась по-настоящему его личная разведка Средней Азии — региона, который стал его пожизненной страстью. Керзон отправился на восток через пустыни по новой российской железной дороге, деятельность которой его так интересовала. Конечной целью был Ташкент, «нервный центр» всех российских военных операций в Средней Азии, но маршрут пролегал через Геок-Тепе, Ашхабад, Мерв, Бухару и Самарканд. Почти 300 миль колея бежала то параллельно, то близко к персидской границе. Железная дорога, способная перебрасывать войска и артиллерию, как замечал позже Керзон, представляла для шаха «дамоклов меч, подвешенный над его головой». Дальше к востоку, где рельсы поворачивали к северу от Мерва, в сторону Бухары, она становилась грозным напоминанием о российском военном присутствии вблизи Афганистана и Британской Индии.

Поездка до Самарканда, где к тому времени заканчивалась колея, обычно занимала три дня и три ночи. Однако Керзон не единожды прерывал 900-мильную поездку, сходил с поезда, осматривал то, что его интересовало, и садился на следующий поезд. По ходу путешествия он записывал сведения о самой железной дороге и о населенных пунктах вдоль маршрута. Когда речь заходила об оценке подвижного состава — другими словами, о возможностях железной дороги по доставке войск и снаряжения, — русские предпочитали отмалчиваться. Трудно было что-то узнать сверх того, что удавалось увидеть собственными глазами. «Получить точную статистику… от русского, — жаловался Керзон, — не легче, чем выжать влагу из камня». Местные власти отлично знали, кто он такой, и, конечно же, советовали железнодорожному начальству и остальным не распускать язык. Тем не менее Керзон смог собрать достаточно материала о работе Закаспийской железной дороги и о ее стратегическом значении для Британской Индии, чтобы написать книгу в 478 страниц, опубликованную под названием «Россия в Центральной Азии и англо-русский вопрос».

Судя по его записям, первая остановка произошла в Геок-Тепе, где восемью годами ранее солдаты Скобелева взрывом расчистили путь в громадную туркменскую цитадель, а затем перебили множество убегающих жителей. Когда поезд приблизился к бесплодному пятну среди пустыни, Керзон увидел разрушенную крепость: глиняные стены периметром почти в три мили, испещренные выбоинами от пуль и снарядов. Он увидел и огромный пролом, проделанный миной скобелевских саперов, через который шла на штурм пехота. Поезд на станции Геок-Тепе достаточно долго стоял всего в шестидесяти ярдах от мрачной крепости, и Керзон сполна изучил окрестности. «Возле заброшенного сооружения еще можно заметить кости верблюдов, а иногда и людские, — записывал он. — Говорят, после нападения невозможно было проехать по равнине без того, чтобы копыта лошадей на каждом шагу не сокрушали человеческие черепа». В отдалении виднелись те самые холмы, что служили наблюдательным пунктом Эдмунду О’Доновану из «Дейли ньюс», очевидцу бегства побежденных туркмен.

Древний Мерв, когда-то известный во всей Центральной Азии как «Царица мира», обманул надежды, ибо утратил всякие следы прежнего величия. Четыре года российской оккупации лишили его всякой романтики и превратили в заурядный гарнизонный городок с лавками, где торговали дешевыми