Большая игра - Питер Хопкирк

российскими товарами, и клубом с танцами раз в неделю. Некогда буйные и грозные туркмены ныне окончательно присмирели. Керзон видел многих бывших врагов России в мундирах царской армии — как солдат, так и офицеров. «Ничто не оставило у меня большего впечатления завершенности завоеваний России, — писал он, — чем эти люди, всего восемь лет назад ожесточенно воевавшие против русских на поле боя, а ныне носящие форму русской армии, делающие карьеру на царской службе и стремящиеся в Европу приветствовать Большого Белого Царя как своего властелина».

Из Мерва поезд целый день тащился среди сурового безлюдья пустыни Каракум — «унылейшей из всех виденных», — а затем въехал на большой деревянный мост через Окс. Даже сегодня немногим иностранцам случается бросить взгляд на эту реку — по столь отдаленной местности пролегает ее русло. Керзон блеснул литературным мастерством: «В лунном свете мерцала перед нами широкая грудь могучей реки, которая с ледников Памира катится 1500 миль вниз к Аральскому морю». Вдобавок ему вспомнилось стихотворение Мэтью Арнолда[142] «Сохраб и Ростем», в котором излагается история легендарного персидского воина: тот по ужасной ошибке убивает на берегах Окса собственного сына. Поезд медленно двигался по скрипучей конструкции, затратив пятнадцать минут, чтобы достичь противоположного берега, и Керзон оторвался от размышлений, чтобы записать, что мост опирается на 3000 с лишним деревянных свай, 2000 ярдов в длину, а на строительство ушло 103 дня. Как ожидалось, вскоре должны поставить железный мост стоимостью 2 миллиона фунтов стерлингов.

Бухара и Самарканд полностью удовлетворили ожидания Керзона. Кроме русских, мало кто видел эти легендарные города Шелкового пути, все еще исполненные романтики и тайны. Керзон посвятил немало страниц своей книги описанию великолепных мечетей, мавзолеев и других прославленных памятников. В Бухаре, где он задержался на несколько дней, его как почетного гостя разместили в здании, которое русские официально называли своим посольством. Санкт-Петербург по-прежнему сохранял видимость того, что эмир — правитель самостоятельный, а не вассал царя. В самом городе российское присутствие почти не ощущалось — у посла имелся небольшой штат и охрана. Однако, чтобы напоминать эмиру об истинном положении дел, на расстоянии десяти миль от города стоял российский гарнизон — якобы для защиты железной дороги.

Именно в Бухаре на большой площади перед Арком, как называлась тамошняя цитадель, почти полвека назад жестоко казнили Конолли и Стоддарта. «Где-то среди этого скопища строений, — записывал Керзон, — пряталась жуткая яма, в которую сбросили Стоддарда и Конолли». Он был уверен, что яму давно засыпали, но, когда попытался пройти на площадь и удостовериться, толпа местных жителей преградила ему путь и жестами велела убираться прочь. По рассказам о заключенных в подземельях Арка, «прикованных друг к другу железными воротниками… так, что нельзя было ни стоять, ни поворачиваться, ни передвигаться», Керзон заподозрил, что яма, кишащая паразитами, до сих пор используется по назначению. В «святом городе» применялись и другие варварские методы наказания — к примеру, там находился известный Минарет Смерти: с его вершины регулярно сбрасывали преступников, убийц, воров и фальшивомонетчиков, которые разбивались насмерть. «Казни, — сообщал Керзон, — назначают на базарный день, когда примыкающие к площади улицы и сама площадь, на которой высится башня, переполнены людьми. Глашатай громко объявляет о вине осужденного и о возмездии, которое его ожидает со стороны владыки. Затем преступника швыряют с самой вершины, и, покувыркавшись в воздухе, он разбивается в лепешку на твердом грунте у подножия башни». Потворствуя эмиру и местным религиозным властям, русские старались как можно реже вмешиваться в народные обычаи и традиции, хотя рабство уничтожили сразу. Прямое присоединение эмирата было чревато ненужными расходами и неприятностями. На практике, как имел возможность убедиться Керзон, «Россия может делать в Бухаре все, что пожелает».

В Самарканде, где тогда заканчивалась железная дорога, он не встретил подобных проявлений «независимости», хотя русские неоднократно заявляли о своем намерении вернуть город и его плодородные земли эмиру Бухары, у которого их отобрали. «Не стоит и говорить, — писал Керзон, — что у них никогда не было ни малейшего намерения выполнять свои обязательства». Лишь российские дипломаты, добавлял он саркастически, способны давать такие клятвы — и лишь британские готовы им верить. К числу символов, наводящих на мысль о долговременной российской оккупации, принадлежали большая и претенциозная резиденция наместника, окруженная собственным парком, новая православная церковь и тщательно распланированный европейский квартал в удобном отдалении от шума и нищеты старого города.

Когда не отвлекали заботы, Керзон проводил немало времени, блуждая среди бесконечных архитектурных сокровищ Самарканда, чьи великолепные синие изразцы, увы, уже тогда быстро приходили в негодность и крошились. Подобно сегодняшним туристам, он в благоговении созерцал величественную площадь Регистан, пристально разглядывал здания, которые считаются прекрасными образцами архитектуры Центральной Азии — и мировой архитектуры как таковой. Даже в том полузаброшенном состоянии площадь выглядела «самой замечательной общественной площадью в мире», а сам Самарканд он описывал как «чудо Азиатского континента». Керзон упрекал русских, которые ничего не делали, чтобы сохранить прекрасные памятники для будущих поколений (некоторые из них, к счастью, ныне приведены в порядок). Из Самарканда, используя специфически русское средство передвижения — гужевой тарантас, — Керзон за тридцать мучительных часов добрался до Ташкента. Вскоре все дорожные муки забылись среди благ цивилизации в официальной губернаторской резиденции, где его принимал генерал-губернатор — преемник грозного Кауфмана, который уже шесть лет как умер и был похоронен в Ташкенте.

Керзон добрался до средоточия обширных центральноазиатских владений царя; именно здесь он попробовал понять намерения России в отношении Индии. Будучи в Ташкенте, превращенном, по его наблюдениям, в огромный укрепленный лагерь, где управляли исключительно военные, он использовал любую возможность для выяснения взглядов высокопоставленных чиновников, в том числе губернатора, на долгосрочные цели России в Азии. Его нисколько не удивила явная агрессивность русских, особенно по отношению к Великобритании; он сознавал, что этому не нужно придавать чрезмерного значения. «Там, где правят военные, — писал он, — и где продвижение по службе происходит медленно, неизбежно становится желанной война как единственно доступный путь отличиться». Ташкент, напоминал он своим читателям, долго служил убежищем для «пошатнувшихся репутаций и разрушенных состояний, возможность восстановления которых была связана исключительно с полем битвы». Незадолго до прибытия Керзона по гарнизону поползли многообещающие слухи о надвигающемся вторжении в Афганистан. На границе такие мечты помогали людям сохранять здравый рассудок.

Керзон вернулся в Лондон тем же маршрутом, которым прибыл, и сразу засел за книгу. Он был вынужден признать, что российское правление принесло мусульманским народам Средней Азии немалые выгоды, а новая железная дорога будет способствовать ускорению экономического развития региона. Но строительство Закаспийской магистрали