Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Наконец-то! — выдохнула она. — Наконец-то справедливость восторжествовала!

Финальный пинок вышел эпическим. Тело Рейвера подлетело в воздух, пролетело метра три и врезалось в стеллаж с крупами. Стеллаж покачнулся, подумал и завалился с грохотом, погребая гостя под лавиной гречки и перловки.

Хорошо хоть не стекло. Инвентаризация и так рыдала.

От грохота Котя взвился в воздух вертикально, как ракета с подводным стартом. Каким-то образом он пролетел через весь зал и приземлился уже в своей коробке из-под «Доширака».

Оттуда виднелись только уши и возмущенные глаза. Снежок недовольно зарычал: гончей шум не понравился.

Многозубая постояла над рухнувшим стеллажом, тяжело дыша. Ярость медленно стекала с ее лица, оставляя что-то другое. Что-то старое и усталое.

— Сестрицы, милые, — прошептала она в пустоту, и голос ее стал тихим, почти детским. — Здесь и сейчас… я отомщу за вас…

И она начала расти.

Плавно, беззвучно, как поднимается тесто, если тесто способно вымахать до двух с половиной метров. Алый плащ, черный топ, брюки, шнурованные сапоги с высоким голенищем росли вместе с ней, будто были не одеждой, а частью тела.

Не удивлюсь, если так оно и было.

Гигантская фигура наклонилась, разгребла гречку и подняла тело Рейвера за шиворот. Легко, как пакет с мусором.

Я понял, к чему все идет. И, как последний идиот, попытался это остановить.

— Госпожа! — я шагнул к ней. — А давайте не будем! У нас, между прочим, продуктовый магазин, а не… не это вот! СанПиН категорически запрещает употребление на территории торгового зала! Тем более употребление… персонала… то есть других Клиентов! Хотя персонала тоже… Кем бы он вам ни приходился!

Ноль реакции.

— Есть прекрасная зона за гаражами! Свежий воздух, никаких камер! Могу пакетик дать! Большой!

Она даже не повернула головы. Просто держала тело на весу и смотрела на него сверху, как гурман на устрицу.

А потом начала открывать рот.

Я это уже видел. Вечером, когда она держала меня за жилетку над прилавком. Но тогда она пугала. Работала на публику, наслаждалась театром.

Сейчас театра не было. Рамки приличий кончились, а рот продолжил открываться. Влажно щелкнуло, идеальная челюсть дрогнула и поехала вниз и в стороны, расходясь шире, еще шире, за пределы лица, за пределы здравого смысла.

Как у змеи, вывихивающей суставы челюсти ради особо крупной добычи.

За первым рядом ослепительных зубов выдвинулся второй. За вторым третий. Полупрозрачные иглы уходили вглубь глотки ровными шеренгами, и глотка эта была темной, глубокой и на этот раз рассчитанной точно по размеру.

В ее глазах горел торжественный блеск, почти религиозный экстаз.

Я отвернулся.

Умом я понимал: Рейвер не человек. Он сам нечисть, злой дух, сгусток непонятно чего в кружевных перчатках. Он знал, на что шел, сам все спланировал. И сказал «про меня забудь».

Но сердце все равно колотилось как бешеное, и смотреть на это я не мог физически.

Хуже всего были звуки. Я вцепился в край прилавка и начал считать про себя простые числа.

Два. Три. Пять. Семь.

Влажный хруст.

Одиннадцать. Тринадцать. Семнадцать.

Долгий, тягучий звук, как будто гигантский пылесос втягивает мокрый ковер.

Девятнадцать. Двадцать три. Двадцать девять. Тридцать один.

Толик за прилавком, обычно неспособный молчать дольше минуты, не издавал ни звука. Даже он проникся.

Тридцать семь. Сорок один. Сорок три.

Глухой финальный «глыть», от которого у меня свело челюсть.

Сорок семь. Помогало. Частично, процентов на двадцать, но помогало. Математика вообще недооцененное успокоительное, недаром Профессор из Промтеха на ней целую религию построил.

Когда я рискнул повернуться, Многозубая уже закрывала рот. Челюсть с серией щелчков встала на место, ряды игл втянулись в десны, лицо собралось обратно в картинку с обложки глянца.

Она уменьшалась, плавно возвращаясь к обычному росту. И почти к обычному виду.

Потому что живот ее раздулся так, словно она была на последнем месяце беременности тройней. Или выпила бочку пива залпом, на спор, не отрываясь.

И этот живот шевелился.

Он вздрогнул. Потом еще раз, отчетливо, как будто изнутри кто-то пнулся. Из глубины донеслось громкое, недовольное урчание.

Многозубая нахмурилась. Посмотрела на собственный живот с раздражением дамы, у которой некстати зазвонил телефон в опере. Пару раз ударила по нему кулаком, сверху вниз, деловито, как по торговому автомату, зажевавшему купюру.

Урчание стало обиженным.

Тогда она крепко обхватила живот обеими ладонями и начала сжимать. Медленно, с усилием, как хозяйка, выжимающая пододеяльник. Живот сопротивлялся, бурчал, булькал, но неотвратимо уменьшался, пока наконец не втянулся до идеальной плоскости. Черный топ снова сидел как влитой.

Госпожа Многозубка выпрямилась. Прикрыла глаза, словно стесняясь. Из рукава алого плаща появился белоснежный платок, и она аккуратно, культурно промокнула уголки губ. Мизинчик оттопырен. Институт благородных девиц, выпуск тысяча восемьсот забытого года.

А когда она открыла глаза, я уже стоял рядом.

С пластиковым стаканом на подносе из крышки от коробки. В стакане покачивалась гранатовая жидкость, над которой гордо торчал «Чупа-Чупс» с колой.

— Запить, госпожа? — любезно осведомился я. — А то сухомятка на пустой желудок, сами понимаете… плохо сказывается на цвете лица. Фирменный коктейль, за счет заведения.

Глава 26

Главное, чтобы опасный груз ехал в опломбированном контейнере и на выход

На лице моем играла непринужденная улыбка. Казанова из Пятёрочки в деле, KPI на пределе. Но внутри все сжималось.

Многозубая посмотрела на стакан. Потом подняла сытый взгляд на меня.

Пауза затянулась настолько, что я успел мысленно составить завещание. Котю — Директору, долги — вселенной, тело — в компостную яму за гаражами.

— Какая галантная молодежь пошла, — наконец протянула она и взяла стакан двумя пальцами, оттопырив мизинец. — В мое время мужчины подносили дамам шампанское в хрустале. А теперь пластик, поднос из крышки от коробки… Впрочем, есть в этом что-то честное.

— Хрусталь у нас закончился в девяносто восьмом, — развел я руками, выдумывая на ходу. — Вместе с эпохой. Зато пластик не бьется, экологичен при повторном использовании и не оставляет улик.

Она поднесла стакан к изящному носу и втянула воздух. Медленно, вдумчиво, как сомелье над бокалом бордо.

У меня по спине потекла первая струйка холодного пота. В животе тем временем шла своя невидимая война, и живот в ней проигрывал.

— Хм, — сказала она. — Интересно.

— Стараемся, — скромно ответил я.

— Основа на болотной вытяжке, — она прикрыла