История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

со своим Квартетом им. Бетховена. Его жена посетила концерт и потом мне рассказала, что звонила ему в Прагу, чтобы поделиться своими впечатлениями о моём выступлении. Неожиданно снова появились в артистической Большого зала наши бывшие дачные хозяева – родители Тани Ингема. Было очень приятно их увидеть тогда, таких милых, сердечных и тёплых людей! Воспоминания о том первом моём выступлении с этим Концертом осталось в памяти совершенно незабываемым – музыка Моцарта и содружество, пусть даже короткое с превосходным дирижёром Владимиром Есиповым оставило самое чудесное воспоминание. Потом мне доводилось выступать с этим же Концертом, но уже с другими дирижёрами. Но всё же тот концерт оставил свой особый след.

А в сентябре Москву впервые посетил оркестр Нью-Йоркской Филармонии во главе с Леонардом Бернстайном.

Тот оркестр 1959 года но шёл ни в какое сравнение с оркестром Бостона и Филадельфии, которые мы слышали соответственно в 1956-м и 1958 годах. Прежде всего – тогда нью-йоркский оркестр имел далеко не полную занятость – они работали всего 4–5 месяцев в году (а два названных оркестра имели уже в те годы почти полную годовую работу). Во время гастролей Госоркестра по Америке музыканты «Нью-Йорк Филармоник» рассказывали моему дяде, виолончелисту Госоркестра, что многие из них работали большую часть года не как музыканты, а как официанты, подсобники в магазинах, если везло находили работу в маленьких оркестрах в фойэ кинотеатров или в бродвейских шоу. Оркестры в фойэ кинотеатров почти исчезли к тому времени, оставались ещё салонные оркестры в больших отелях, но рынок был очень жёстким и забит до отказа. Это, однако, не распространялось на первоклассных музыкантов, а именно таких и искали лучшие оркестры «большой пятёрки» или «большой десятки» Америки. Таким образом, Нью-Йоркский Филармонический оркестр был в то время на много порядков ниже лучших американских оркестров. И всё же… И всё же невероятный талант Бернстайна – гения, сродни художникам итальянского Возрождения: композитор, пианист, дирижёр, лектор, музыкальный писатель и джазмен – всё равно давал себя знать и ощущался с первых же нот, взятых оркестром. Конечно, и в этом оркестре тогда были деревянные и медные духовые мирового уровня, и они намного превосходили своих коллег-струнников.

На первом пульте 23 года сидел концертмейстером бруклинский итальянец и отличный скрипач Джон Корильяно (его сын – Джон Корильяно-младший [род. в 1938 г.] один из виднейших американских композиторов нашего времени), а также несколько замечательных скрипачей, среди которых был один из ветеранов оркестра Кеннет Гордон, всё же разница в уровне струнных и духовых была очень заметна.

Начало концерта было совершенно необычным – все приготовились слушать музыку, а услышали голос Бернстайна-лектора. Он начал рассказывать о композиторе Чарлзе Айвзе, практически неизвестном в России, да и не слишком известном у себя на родине. Бернстайн рассказал о пьесе для симфонического оркестра «Три места [селения] Новой Англии», рассказал о художественном методе Айвза – композитора и только после этого началя концерт. В программе были также Концерт для фортепиано Барбера, 7-я Симфония Бетховена и 5-я Симфония Шостаковича. Программа была в высшей степени эклектичной, а исполнением Пятой Шостаковича сам автор, кажется остался не слишком доволен. Оба финала – Бетховена и Шостаковича игрались, по мнению большинства присутствующих музыкантов слишком быстро. На бис были сыграны три пьесы – Увертюра к опере «Кармен» Бизе, Увертюра «Леонора № 3» Бетховена и «Stars and stripes forever» – всемирно известный марш Соуса. Концерт закончился в 12-м часу ночи и вероятно Бернстайн собрал много денег для этой поездки, чтобы оплачивать музыкантам «овертайм» – сверхурочные. Несмотря на гениальные откровения в Бетховене и Шостаковиче, в его манере держаться на эстраде, как и в неимоверно быстром темпе коды «Леоноры», звучавшей в характере и темпе циркового галопа, был элемент бродвейского дешёвого вкуса. Это, кстати, через двадцать лет мне говорили многие серьёзные музыканты уже в Америке. И всё же концерт тот оставил след совершенно иной, чем выступления Бостонского и Филадельфийского оркестров. Но след этот, несмотря ни на что, остался невероятно ярким!

* * *

Как-то осенью 1959 года среди дня раздался телефонный звонок. Как ни странно, я был дома один. Неизвестный голос попросил меня. На мой вопрос, кто говорит мужской голос назвал какое-то имя и вежливым голосом пригласил меня в удобное время заехать в Райком партии недалеко от Таганки. Я, конечно, поинтересовался причиной приглашения, но получил так же вежливый ответ, что моего собеседника интересуют кое-какие консерваторские дела. Я понял, что большего по телефону я не узнаю и сказал, что через два дня вечером будет для меня подходящим временем для визита. Голос попросил «никому не говорить о визите в Райком». Естественно, что я сразу догадался какой это «Райком» и, понятно немного заволновался, став быстро перебирать в голове все возможные причины этого вызова, но так ни к чему и не пришёл.

Разумеется, что вся «прелесть» нашей жизни тех лет заключалась в том, что на основании прошлого жизненного опыта, можно было подозревать в любом доносе кого угодно. Не хотелось, конечно, подозревать самых близких друзей, но этот неприятный, объективно существовавший фактор никогда нельзя было сбрасывать со счетов.

По каким-то причинам, именно в тот вечер со мной захотел встретиться один из моих старых соучеников ещё по школе. Он всегда старался быть как-то поближе ко мне. Всегда узнавал от меня многое из прочитанных мною книг о музыке, композиторах, их эпистолярном наследии и т. д. Нельзя сказать, что он и сам бы этого не мог узнать без моей помощи, но, вероятно, такой путь и многолетние вполне дружеские отношения делали для него этот вид дружбы более комфортабельным, удобным и в известной мере полезным. О его отношениях с властями я мог думать что угодно: уже на первом курсе сразу же деканат именно его назначил старостой нашей группы. Ведь в Консерватории ещё никто ничего не знал о вновь поступивших студентах, откуда же сразу появилось такое доверие именно к нему? Но я не утруждал тогда себя такими вопросами, тем более, что со следующего учебного года отстал от своего курса сначала на год, а потом и на два. Мы продолжали наши дружеские отношения, и он даже меня навещал в то время, когда лучший до того друг моего детства и юности Николка совершенно забыл о моём существовании в трудное для меня время болезни 45-дневного пребывания в стационаре туберкулёзного диспансера зимой 1954_55 гг

Словом, в ту пору его никак и ни в чём нельзя было упрекнуть. Но в тот вечер он встретил