История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

шла в оригинальном виде, какой её написал сам автор. Арам Ильич также был впечатлён, как он выразился моим «мужеством» в решении не дать развалиться оркестру из-за неправильного вступления кларнета. Автор написал мне на клавире Концерта тёплые слова: «Спасибо вам, Артур, за очень талантливое исполнение моего Концерта. Желаю вам больших успехов. А.Хачатурян. Москва, 19 VI 1958 года».

Так неожиданно, несмотря на события 57-го, закончился учебный год и сезон 1958-го года. Цыганов был полон впечатлений, всячески расхваливал моё самообладание, отмечал прекрасное звучание инструмента, техническую законченность и «успешную передачу виртуозного блеска этого сочинения». На концерт пришли все мои друзья детства и, конечно, сосед Александр Борисович Буше со всей своей семьёй, родители Тани Ингема, приехавшие в Москву случайно именно в это время родственники из Херсона. Все были довольны, искренне поздравляли и даже благодарили за доставленное удовольствие. Конечно, этот день запомнился, иначе и не могло быть. Хотя я критически оценивал ситуацию и понимал, что в долгосрочном плане это будет лишь приятным воспоминанием и не более того. Увы, как и всегда в будущем, я не ошибался. А будущее зависело лишь от участия в Международном конкурсе. Так что всё должно было возвратиться на те же круги, что и до этого приятного события. Пока же можно было немного передохнуть.

Глава 12

Время идёт – заботы остаются. Июнь 1959-го – снова выступление с оркестром

Немного отдохнув после первого в жизни выступления с оркестром, оставшееся лето я полностью посвятил работе над Концертом № 2 Прокофьева. Надо сказать, что эта работа доставляла огромное удовольствие – мир прокофьевских образов живо перекликался с музыкой его балета «Ромео и Джульетта». Концерт был написан достаточно «скрипично» то есть удобно (по крайней мере для меня). Единственной серьёзной трудностью был финал – в основном его кода, то есть заключительные две страницы партии скрипки, где были серьёзные проблемы для запоминания текста, становившиеся особо неприятными при публичном исполнении. Конечно, это были вполне преодолимые проблемы, но нужно было отлично помнить все варианты развития, каждый раз менявшиеся при одном и том же, или похожем начале. Три вида памяти – фотографическая, пальцевая и музыкально-логическая всегда помогали в преодолении подобных препятствий. К осени я был вполне готов к публичному исполнению Концерта.

Некоторая отчуждённость в отношениях с Цыгановым теперь уже осталась навсегда. Он это чувствовал, а я это знал. И он, и я понимали, что никакие драматические шаги не принесут пользы обеим сторонам. Став взрослее, я решил вообще по возможности стараться никак больше не реагировать на будущие конкурсные прослушивания, то есть всегда быть готовым к «закрытым шлагбаумам» на моём пути. В конце концов я был не один в компании молодых скрипачей, которых в течение шести лет не пускали ни на один международный конкурс. Картина была совершенно ясной, и нужно было заставить себя в повседневной работе стараться об этом не думать, а лишь заниматься своими прямыми обязанностями – выступать на публичных консерваторских концертах, работать над новым репертуаром и… и снова заставлять себя не думать о будущем развитии событий. Возможно, что это и было самым трудным в моей жизни в то время.

Приближался Новый 1959-й год, встретить который в ЦДРИ (Центральном доме работников искусств) мне предложила моя приятельница Наташа Бухштаб (в будущем она стала женой известного поэта и художника Леонида Завальнюка). Её компания друзей состояла из двух молодых киноактрис и двух не очень молодых сценаристов. Когда мы только представились друг другу и сели за новогодний стол, я увидел, что вся почтенная компания, за исключением моей приятельницы уже довольно крепко пьяна, хотя они держались первое время мужественно, стараясь не подавать виду о своём сложном мироощущении.

Среди почётных гостей в ту новогоднюю ночь в ЦДРИ был Поль Робсон, бывший в это время в Москве с концертами, так как лишь сравнительно недавно ему снова был выдан паспорт для путешествий, долгие годы удерживавшийся Государственным департаментом в связи с прокоммунистическими симпатиями артиста. Надо сказать, что всё же детант между США и СССР начинал приносить свою пользу хотя бы в частном случае возвращения Поля Робсона на международную концертную эстраду. До Москвы он уже побывал с концертами в Лондоне. В ЦДРИ его приветствовали все знаменитости Москвы – Аркадий Райкин, Утёсов, Бернес, Шульженко и другие московские звёзды, а вскоре после полуночи Робсон сам вышел на эстраду, чтобы произнести свою антирасистскую речь и спеть два-три спиричуэлса. Надо сказать, что Робсон был в большом эмоциональном накале, и в какой-то момент его речи стало немного не по себе, так как хорошо представились миллионные массы чёрных американцев, не менее чем певец разгневанных своим неравноправным положением. Публика приветствовала Поля Робсона с большим энтузиазмом – как его речь, так и короткое концертное выступление.

Затем последовало несколько довольно бледных эстрадных выступлений «звёзд» второй и третьей величины Москонцерта, и наконец был показан фильм Чаплина «Золотая лихорадка». Это осталось главным воспоминанием – вместе с Робсоном – от той встречи Нового года.

(В ту новогоднюю ночь мы ещё не знали, что в марте Робсон вернётся в СССР и примет участие в торжественном собрании в Колонном зале Дома Союзов, посвящённом 100-летию со дня рождения Шолом-Алейхема. Не знали мы и того, каких трудов стоило вообще организовать это мероприятие, которое было полностью результатом нелёгкой борьбы Ильи Эренбурга. Наш добрый друг и дантист Давид Львович Грозовский с большим трудом и за немалые деньги добыл билеты для себя и жены на то собрание. Он рассказал, что Робсон совершенно шокировал собравшихся: «Он сказал, что гордится тем, что его внуки евреи, так как оба сына женаты на еврейках. Он сказал, что у негритянского и еврейского народов много общего в истории борьбы против рабства и что он всегда будет вместе с еврейским народом! И зал встретил его короткую речь бурей аплодисментов! Вы не представляете, что там творилось!» – таким был рассказ Давида Львовича.)

* * *

1959-й принёс мне много переживаний и в основном очень нелёгких. Этот год среди всех прожитых в Москве 44-х лет хотелось бы вспоминать как можно реже. Хотя в том же году произошли довольно важные события. Как ни странно, но второе моё выступление с оркестром произошло примерно в тех же числах июня, что и год назад – на этот раз с исполнением Концерта Моцарта № 3. Цыганова не было в городе – он как обычно в это время был в Праге на фестивале «Пражская весна»