История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

Лола бесстрастно восседает над разрушенным учителем, ее тощие белые ноги отсылают к «белой смерти» от туберкулеза. Но Лола выражает не только моральную болезнь и разложение. В ее образе также собраны клише и объекты фетиша – белье с рюшками, корсеты, прозрачные юбки, чулки. В этом плане она настолько же искусственная и фальшивая, как дадаистские монтажи рабочих, сделанные из фрагментов промышленного предприятия. В главной песне Лолы говорится, что она eingestellt для любви – здесь это можно перевести как «настроена», «предустановлена» или даже «запрограммирована». В английской версии песни, которая была выпущена одновременно с немецкой, Лола просит прощения: «Я была сделана такой, ничего не могу поделать». Объясняя свои «встроенные» желания, она описывает свою сексуальность как неостановимый механический инструмент, подобный механическому пианино (пианоле):

Я шаловливая Лола,

Лучшая девушка на свете,

Дома моя пианола

Работает без перерыва,

Мужчины обожают мою музыку, от них отбоя нет,

И моя маленькая пианола работает день и ночь.

В «Голубом ангеле» сталкиваются опасения и тревоги, обнажая страхи на подкорке мужской психологии Центральной Европы межвоенных лет – «новая женщина» и женская сексуальность, метафорическая кастрация, механизация человека и город как место поверхностных и соблазнительных развлечений.

«Голубой ангел» в общественном сознании затмило «Кабаре» (1972) Боба Фосси, где Лайза Минелли играет милую Салли Боулс в межвоенном Берлине. В последней сцене на экране переплетаются конечности женщин и трансвеститов, зеркальная стена показывает аудиторию, которая наполняется нарукавными повязками со свастикой и поднимающимися кулаками. Но нацистская Германия не только запрещала и уничтожала. Ее культурная политика также соответствовала существующим трендам, но выворачивала их в угоду своей цели восстановить национальное сообщество. Так, министерство пропаганды Йозефа Геббельса с помощью образа пышной Марики Рёкк продвигали новую и нравственную картину женственности. Джаз он стал представлять как «свинг», и даже какое-то время разрешал жить некоторым произведениям экспрессионистов, поскольку они имели «нордический» вид. Женщины не были изгнаны на кухню и на поприще материнства, но стали менее угрожающими в глазах национального сообщества, не обращающего внимания на разницу между полами. Технологию нацисты стали представлять агентом материального улучшения и символом «немецкой изобретательности» и «немецкой предприимчивости».

Кабаре также были очищены, то есть сделаны более похожими на американские водевильные ревю. Вереницы девушек с голыми ногами превратились в демонстрацию отличной физической формы или военной точности – иногда артисты выступали в военной форме. Некоторые обнаженные танцы было разрешено оставить в репертуаре при условии, что они служат эстетическим целям, а вот политические шутки в любой форме представляли опасность, даже отсылка к хромоте, поскольку ее можно было интерпретировать как насмешку над хромотой Геббельса. Кабаре просуществовало в Германии вплоть до конца 1940-х годов, но лишь в качестве самого анемического развлечения. Роль сыграли и бомбардировки союзников – к 1944 году в Берлине осталось всего два кабаре [21].

Создавая цельную, коллективную культуру для всех немцев, нацисты целенаправленно противопоставляли немцам немецких евреев, приписывая им пороки, чтобы сохранить «чистоту» расовой нации. Теперь виновными во всем плохом в веймарской культуре обвинялись евреи, от классового неравенства, выливающегося в уличные драки, до моральной болезни, вшивости и сексуальной неоднозначности, с которой ассоциировалось межвоенное кабаре. Изгнание евреев из культурной и моральной жизни немецкой нации, а также ответственность, возложенная на них, за декаданс межвоенных лет, указывали на планы нацистов полностью их уничтожить. Как сказал сам Геббельс в 1933 году, приход нацистов к власти был революцией не только политической, но и культурной, которая влияла на все аспекты жизни, и что «эта революция дойдет до крайности. <…> Я не остановлюсь ни перед чем» [22].

Глава 31. Вторая мировая война, простые центральноевропейцы и индустриальное убийство

Самое роскошное помещение в Министерстве иностранных дел в Лондоне – так называемый Локарнский зал. Зал так назван в честь подписанного там в 1925 году мирного договора – документ составлялся в Локарно в Швейцарии, но был подписан в Лондоне. Политики надеялись, что Локарнский мир сможет, как указано в самом тексте, «сгладить напряжение между нациями», но нет, напряжение не только не было сглажено, а напротив, усугубилось. Несмотря на то, что договоры гарантировали неприкосновенность настоящих границ в Западной Европе, они оставляли карту Центральной Европы открытой, отмечая лишь то, что ее нельзя менять без предварительного обсуждения. Немецкий министр иностранных дел Густав фон Штреземан был в восторге. Как он написал своему послу в Вашингтон, Локарнский мир не только гарантировал провал французских планов аннексировать части Германии, но и открывал перед Германией «новые возможности на востоке» [1].

Локарнский зал – памятник провалу. Мирные соглашения, подписанные там, демонстрировали, что Британия и Франция дипломатически «выходят» из Центральной Европы, оставляя регион самостоятельно разбираться со своим будущим. Французы пытались сохранить некое остаточное влияние через «Малую Антанту», которую они создали с Румынией, Чехословакией и Югославией (1920–1921). Но французские соглашения Антанты были достаточно расплывчатыми, обязывая французское правительство лишь «советоваться» с союзниками в случае нападения. Французские политики верили, что недавно сформированная Лига Наций будет действовать как форум, позволяющий разрешать споры и несогласия. Но когда наступил кризис в сентябре 1939 года и немцы вошли в Польшу, все, что придумала Лига, – это провести дебаты о стандартизации правил железнодорожных переездов [2].

Британские политики были проворнее. Они избегали соглашений, потому что чтобы те имели значение, они должны включать временами неловкие обязанности. Британские политики предпочитали идти на компромиссы и вовремя «сдаваться», и они руководствовались этими принципами в Европе с XIX века. Тогда это называлось «соглашательством», впоследствии это слово стало синонимом продажности. В наши дни более подходящим термином было бы «управление конфликтами». Приход Гитлера к власти в Германии в 1933 году едва ли оказал влияние на британскую политику. Британский посол (а позже министр иностранных дел) лорд Галифакс был только рад придержать перспективу мощной реорганизации границ Центральной Европы – он сказал Гитлеру в 1937 году, что Гданьск, Чехословакию и Австрию, возможно, потребуется «перестроить», но только «через мирную эволюцию», и что «методов, которые могут иметь широкие негативные последствия, следует избегать» [3].

Как тогда горько отметил британский министр иностранных дел Энтони Иден, «мирная эволюция» Галифакса, скорее всего, была понята Гитлером по-своему, и он оказался прав. Гитлер ускорил события. Отправив войска в демилитаризованную Рейнскую область в 1936 году, он аннексировал Австрию в 1938 году, в обоих случаях – без вмешательств со стороны Франции или Британии. Дальше последовала Чехословакия. Чешские политики слишком поздно осознали, что их пренебрежение крупным немецким меньшинством в Судетской