История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

Демократические партии во всей Европе готовились к худшему. Правительства либо вовсе упраздняли политические партии, либо фальсифицировали выборы, чтобы в парламенте заседали только те, кто поддерживает настоящий режим. В польском парламенте «Беспартийный блок в поддержку правительства» имел власть с 1928 года, а в Австрии «Отечественный фронт» и в Румынии «Национальный защитный фронт» стали партиями-монополистами, стремящимися пропагандировать повестку правительства, штампуя законопроекты. Переход к авторитарному правлению ускорялся из-за экономической депрессии, которая ударила по Центральной Европе после 1929 года, что привело к краху крупнейшего кредитора в регионе, венского банка «Кредитанштальт» в 1931 году. Для поддержки пустеющей государственной казны правительства все больше обращались к чрезвычайным декретам, не требовавшим парламентского процесса.

В Германии слабые и капризные коалиции ускоряли распад парламента. Правительство все чаще стало прибегать к изданию указов на фоне городской жестокости и 6 миллионов безработных, что составляло 1/3 рабочей силы Германии. К началу 1933 года у ветерана-фельдмаршала, а теперь президента Пауля фон Гинденбурга оставалось всего два варианта: либо полностью избавиться от политики парламента и установить президентскую диктатуру, либо отдать бразды правления в руки человека, который имел власть над большинством мест в парламенте. Он выбрал последнее и сделал Адольфа Гитлера канцлером. В течение трех следующих месяцев Гитлер уничтожил те крупицы, что оставались от немецкой демократии [6].

Чехословакия потрясающим образом поддерживала демократию почти все межвоенные годы, однако ее демократия была не без изъяна. Еще в 1918 году ведущие чешские политики обещали «сделать из Чехословакии вторую Швейцарию», где у Словакии и новой восточной части Рутении будет свое отдельное правительство. (До 1918 года Рутения была частью Венгрии.) Среди говорящих на украинском рутенцев было даже проведено голосование о заключении федерального союза, но странным образом голосовать могли только рутенцы, живущие в Соединенных Штатах: организовать референдум в Карпатах было слишком сложно, так что пришлось довольствоваться бюллетенями рутенцев, проживающих в Пенсильвании. Однако новые чешские лидеры с самого начала четко дали понять, что немецкое меньшинство, составляющее почти четверть населения Чехословакии, не должно рассчитывать на какие-либо поблажки. Как с неприкрытым отвращением сказал президент Чехословакии Томаш Масарик (в должности: 1918–1935) вскоре после инаугурации, немцы были «иммигрантами и колонизаторами». Чехословакия должна была стать национальным государством чехов и словаков, или, как предпочитал Масарик, чехословаков [7].

Несмотря на обещания федерального государства, центр Чехословакии был в Праге, и в политике преобладали пять основных чешских партий. Они разделили между собой не только министерства, но и профсоюзы, и почти всю местную администрацию, включая больничные и школьные комитеты, благотворительные институты, банки, бизнесы, зависящие от государственных контрактов, и страховые компании. Профессиональное и социальное продвижение зависело от «правильности» партии. Партийные руководители держали своих членов парламента в ежовых рукавицах, заменяли депутатов, которые выходили за рамки, более послушными членами партии. Главы основных партий собирались в неофициальном «кабинете», который называли «пятеркой» (pětka), и именно он принимал решения относительно законодательной программы и составлял фактическое правительство Чехословакии, увольняя и назначая премьер-министров по своему усмотрению. Ни одна назначенная ими администрация не подвергалась цензуре, и не был потерян ни один из спонсированных ими биллей [8].

Монополия власти, принадлежавшая «пятерке», порождала самодовольство и нежелание адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Чехословацкая экономика шла на спад в 1930-х, а запросы немецких и словацких меньшинств становились все громче, контрмеры правительства становились все более репрессивными. Цензура, уже действующая в 1920-х, стала частью повседневной жизни. Министерство внутренних дел требовало, чтобы все местные правительственные назначения, включая избранных мэров, получали его одобрение, что закрывало немцам путь к госслужбе, а указы все чаще занимали место парламентских законопроектов. Еще до немецкого вторжения в марте 1939 года Чехословакия превратилась в откровенно авторитарное и антисемитское государство, где почти все политические партии были запрещены, а евреи – исключены из профессий и университетов [9].

Затмение демократии в межвоенной Центральной Европе можно объяснить несколькими способами. Новые государства Центральной Европы были вырезаны из империй. Теперь эти части, которые склеивали, чтобы создать новые государства, выпускали новые валюты, законы, создавали новые политические партии и институты местного управления, внедрялись в различные экономические сети. Чтобы собрать их вместе, требовалось масштабное и чуткое руководство, такое, которое тяжело дается молодым демократиям и неопытным политикам. Парламенты, обычно избираемые пропорциональным голосованием, были разделены на множество мелких партий (в Польше их было не менее 36), без особого понимания компромисса, необходимого для создания прочных коалиций. В таких условиях было очень легко опуститься до авторитарных решений. Более того, клеем, сдерживающим вместе разрозненные территории, был не общий опыт, прошедший проверку временем, а фантазия о нации. За неимением других связей национальная принадлежность была единственной отправной точкой, что влекло за собой шовинизм и политику изоляции.

Национализм основывается на различии, но культурный опыт Центральной Европы межвоенных лет был весьма однородным. Переживания и ожидания, основанные на очевидном и до войны напряжении, проявлялись во всем регионе. Историки используют термин «модернизация» для обозначения этих штаммов, однако тогда чаще использовалось слово «американизация». Городской дизайн, заводские производственные линии, потребление и развлечения должны были стать по стилю более американскими, в ущерб традиционным моделям и нормам. Пластинки на 78 оборотов, автомобиль, ряды «девушек Тиллера», пляшущих, высоко задирая ноги, – все это были символы такой трансформации, и сравнивалось это все с Чикаго [10].

Появившийся в Центральной Европе после Первой мировой войны джаз воплощал в себе новую американскую современность. Он был экзотическим, космополитическим и дерзким, отчасти из-за его ассоциации с негритюдом, и многие джазовые группы начала 1920-х использовали темнокожих певцов, эксплуатируя эту связь. Ритм джаза подходил городской жизни. Как отметил один критик, джазовые музыканты являлись «современными трубадурами», и «тенор улиц» был «тенором Запада». Музыка джаз-банда «отбивает тот же ритм, что и пишущая машинка, которую клиенты оставили двумя часами ранее, ее песня – крик начальника, ставший ритмичным, и этот танец вокруг золотого теленка. Джаз-банд – продолжение работы иными средствами». Описывая Прагу в 1920-е годы, чешский поэт и музыкант Эмиль Франтишек Буриан был полон энтузиазма: «Люди ходят по улице вокруг меня, по улице, полной грязи и шума. Бары пьяны фосфоресценцией девушек и дымом крутых парней. <…> Да, все это – сегодня. Прекрасное, современное, бесконечно джазовое сегодня» [11].

Ритм имел значение. В одном из самых влиятельных анализов XX века немецкий социолог Георг Зиммель (1858–1918) противопоставлял городские ритмы медленному ходу деревенской жизни и подчеркивал, как метрополис усугубляет нервную стимуляцию через стремительную и постоянную смену внешних и внутренних ощущений. Зиммель считал, что город перегружает нервную систему