Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Уайт Рекса и его друзей. Рейд украинских военных в российский тыл – сюжет объективно интересный для официальной Москвы, и она понимает, что надо им как-то пользоваться, но единственное, на что она способна – сгенерировать похожий информационный повод, чтобы брянская история прожила еще хоть чуть-чуть. Тут уже не до последствий, тут беспомощно цепляешься за уходящий сюжет, который совсем скоро растворится в той же пучине, в которую ранее уходили не только заведомые выдумки формата «изъята запрещенная литература и флаг правого сектора», но и реальные события – убийство Дарьи Дугиной, удар по Крымскому мосту. Если Дугина забыта, то какие могут быть шансы у Малофеева?

Это особенность еще довоенной медийной политики государства, выстраивать новостной поток так, чтобы плохие новости терялись, забывались сразу же, не оседали в массовой памяти, не влияли на общественное мнение. Все получилось, справились, а дальше непонятно – то ли на это и был расчет, то ли само так вышло, но и с войной теперь сосуществует то общество, которое приучили не обращать внимания на плохие новости и забывать обо всем каждый день. Именно это приобретенное общественное качество позволяет так спокойно переживать и человеческие потери, и повседневные неудобства, именно благодаря ему нет ни политического кризиса, ни массовых протестов, но оно же, это навязанное беспамятство, не позволяет государству сыграть в народную войну, сделать необратимыми те процессы хотя бы во внутренних делах, на которые власть явно рассчитывает. Если о точках невозврата и красных линиях, о которых говорили в новостях утром, уже к вечеру все забывают – тот же принцип распространяется и на все остальное. Завтра можно остановить войну, отвести войска на какие угодно рубежи вплоть до пресловутых «границ 1991 года», простить всех, кого назначили врагами и предателями, да что угодно.

В отличие от режимов, основанных на идеологиях, путинская власть всегда ставила в основу своих отношений с обществом коммуникативные технологии, и на все общенациональные потрясения первых лет реагировала не как на большую человеческую трагедию, а как на медийный провал – после «Курска» с Первого канала убрали Доренко, после «Норд-оста» разгромили йордановское НТВ, после Беслана отменили выборы. Десятилетия тренировок не прошли даром – людей, готовых искать в новостном потоке признаки какой угодно беды, осталось заведомое меньшинство, остальные привыкли к тому, что нет ничего, о чем стоило бы помнить и, значит, переживать. Такая особенность массового восприятия реальности позволяет власти не бояться общества, но и не позволяет ей на него опираться, и если первое свойство уже который год обеспечивает доведенную до абсурда политическую стабильность, то второе еще только ждет своего часа, оно дает о себе знать лишь однажды, но заведомо фатально. Говорят, так было у Бузовой на концерте – она хотела прыгнуть со сцены в толпу своих поклонников, чтобы те ее держали на руках, но фанаты реалити-звезды устроены иначе, чем рокеры, они расступились, и артистка упала на пол.

8 марта 2023

«Даже в той ситуации, в которой мы живем сегодня. Даже в том ужасе, что нас окружает. Я по-прежнему считаю, что если у России есть хоть малейший шанс как-то выкарабкаться, то этот шанс связан с такими, как Собянин. Ну и еще Мишустин», – Ксению Собчак навальнисты ругают за рекламные контракты с собянинской мэрией, но этот пост вряд ли опубликован на правах рекламы; во-первых, трудно представить себе, что Собянин решился бы нарушать сложившиеся политические табу, рекламируя себя как альтернативу Путину, а во-вторых – кажется очевидным, что Ксения Собчак ровно так и думает, она действительно связывает с Собяниным шанс для России на то, чтобы «как-то выкарабкаться», и более того, если год назад такое прособянинское высказывание звучало бы и вызывающе, и глупо, то теперь оно если и дает повод поморщиться, то как слишком банальное. И дело даже не в том, что за военный год Собянин (ну и еще Мишустин) вел себя так, чтобы ассоциироваться с Z-политикой Путина в минимальной степени, ни в чем таком особенно не участвовал, ничего такого не говорил и на общеноменклатурном фоне выглядит действительно нетипично миролюбивым. Такое поведение, конечно, имеет значение, но дело, повторим, не в нем. В конце концов, российская политическая традиция и многолетняя практика приучили нас, что если кто-то из высшей российской элиты ведет себя как-то особенно (либерально или антилиберально), то это прежде всего потому, что такая ему отведена роль, а если понадобится, – и тут у всех перед глазами пример Дмитрия Медведева, – то и маркированный либерал в минуту сделается ястребом и одновременно вечным немым укором тем, кто к его прежней либеральности относился всерьез. Поэтому да, воспринимать Собянина как либеральную альтернативу Путину – общее место, но место ненадежное, основанное даже не на допущениях, а на надеждах, не очень уместных в наших условиях.

Хитрость здесь в том, что от каких-то качеств Собянина, от его дел и слов сюжет не очень-то и зависит. Реальный источник этой неуместной надежды – эволюция антипутинского радикализма по итогам первого года войны. На старте он представлялся единственной возможной альтернативой путинщине. Лимит на компромиссы оказался исчерпан, и все прежние игры интеллигенции с властью («Эхо Москвы», Высшая школа экономики, Гоголь-центр, «Подари жизнь» и т.п.) в обратной ретроспективе стали восприниматься как нечто заведомо недопустимое, если не повод для покаяния (каяться у нас если и любят, то понарошку, всерьез это довольно тяжело), то, по крайней мере, как урок на будущее – кто выстраивает взаимовыгодные отношения с властью, тот способствует ее обнаглению и в конечном итоге становится ее соучастником уже в бесспорных преступлениях. Здесь можно заметить, что выбор в пользу радикализма прошлой весной в значительной мере облегчила сама власть, в первые же дни войны свернувшая практически все проекты по вовлечению в свою орбиту нелояльных лидеров общественного мнения – ладно «Эхо», даже «Вечернего Урганта» закрыли. Власть сбросила все маски, разбила все витрины, и люди, еще вчера бывшие умеренно лояльными, но не готовые теперь маршировать с буквой Z, естественным образом укатились в пространство непримиримости, кроме которого на тот момент никаких альтернатив Z-кампании и не было.

В темной комнате сначала совсем темно, потом глаза привыкают, а лучше бы не привыкали – в более масштабной и трагической форме повторился опыт Болотной, когда люди, успешно нашедшие себя в медведевской оттепели, попали вдруг в одну компанию к малосимпатичным митинговым завсегдатаям и начали учиться жить по-новому – от митинга к митингу, от суда до суда. Кто-то из них, из тех,