Антон Чехов - Полина Ребенина

в какой я до сих пор пребывал. Мать, наверное, говорит уже Бог знает что, но скажи ей, что перемен не будет решительно никаких, все останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно теплыми и хорошими, какими были до сих пор… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо; кашель уменьшился, почти нет его. В конце июля я буду в Ялте, где проживу до октября, а потом в Москву – и там до декабря, потом опять в Ялту. Стало быть, с супругой своей придется жить в разлуке – к этому, впрочем, я уже привык…» (20 мая 1901 года).

Прошел еще день, и Антон Павлович получил письмо от сестры, датированное 24 мая – вероятно, оно шло так долго, поскольку Чехов в это время не имел постоянного адреса. Письмо это было ответом на его послание от 20 мая, в котором он намекал – в шутливом тоне – на то, что, возможно, женится. Мария Павловна, как он и предчувствовал, приняла этот намек без восторга: «Теперь позволь мне высказать свое мнение насчет твоей женитьбы. Для меня лично свадебная процедура ужасна! Да и для тебя эти лишние волнения ни к чему. Если тебя любят, то тебя не бросят, и жертвы тут никакой нет, эгоизма с твоей стороны тоже нет ни малейшего. Как это тебе могло прийти в голову? Какой эгоизм?! Окрутиться же всегда успеешь. Так и передай своей Книпшиц. Прежде всего, нужно думать о том, чтобы ты был здоров. Ты, ради Бога, не думай, что мною руководит эгоизм. Ты для меня был всегда самым близким и дорогим человеком, и, кроме счастья, я для тебя ничего другого не желаю. Был бы ты здоров и счастлив – для меня больше ничего не надо. Во всяком случае, действуй по своему усмотрению, быть может, я и пристрастна в данном случае. Ты же сам воспитал меня быть без предрассудков!.. Боже мой, как тяжело будет прожить без тебя целых два месяца, да еще в Ялте! Если бы ты позволил мне навестить тебя на кумысе, хотя бы на одну недельку!» И заканчивает Мария письмо горьким комментарием: «Если ты не скоро ответишь мне на это письмо, то мне будет больно. Кланяйся ей».

Странно было все происходящее для преданной Маши: ведь она всю свою жизнь посвятила любимому брату и отказывала самым достойным претендентам на ее руку. Наверное, она ожидала того же и от брата. Возмущало ее и предательство лучшей подруги. Угрызения совести заставили Чехова попытаться объяснить сестре, как все произошло. 4 июня он написал Марии Павловне, что не знает, совершил ошибку или нет, но главные причины его женитьбы следующие: во-первых, ему уже больше сорока лет, а во-вторых, Ольга из хорошей семьи; «…если понадобится разойтись с ней, – продолжает он, – то я разойдусь ничтоже сумняшеся, как будто я не женился; ведь она самостоятельный человек и живет на свои средства». А заканчивает прежним утверждением, что эта женитьба не изменит ни его образа жизни, ни образа жизни тех, кто жил и продолжает жить вместе с ним, все останется в точности так, как раньше, и он будет по-прежнему жить один в Ялте.

Мария Павловна в отчаянии, неужели все, ради чего она жила, оказывается, не имеет для брата никакого значения? Она снова ему пишет:

«Хожу и все думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души всего хорошего, и Оле тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу и настроение плохое… Видеть хочу только вас и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда. Пока я еще никому не говорю, хотя по городу слухи уже носятся. Конечно, скрывать уже нечего. Когда получили от тебя телеграмму, мать от неожиданности как-то остолбенела, потом с ней сделалась медвежья болезнь, но вскоре она совершенно оправилась и теперь удивляет меня своим спокойствием…

Напиши, умоляю тебя, о себе. Как ты себя чувствуешь и как твое здоровье? Хорошо ли на тебя действует кумыс? Я теперь ожидаю только почты. Как далеко вы живете от Ялты!.. Будь здоров и счастлив, кланяйся Оле. Твоя Маша. Попроси Олю написать мне» (28 мая 1901 года). В то же время послала Мария Павловна письмо и Ольге Книппер: «Ну, милая Олечка, тебе только одной удалось окрутить моего брата! Уж как крепился, не поддавался человек, но судьба пришла и кончено!»

Мария Павловна и на самом деле чувствовала себя дважды преданной: братом и лучшей подругой. Теперь есть женщина, которая заменит Машу Антону, и Антон заменит ее, сестру, другой женщиной.

«Кумысный» санаторий был скверный, примитивно устроенный. Писателю было там тягостно, неинтересно. Когда-то Чехов писал, что жить в санатории, где-нибудь в степи, может здоровый, жизнерадостный человек. А на больного пустынный пейзаж и монотонная обстановка влияют отрицательно.

«У Антона Павловича, – рассказывала О. Л. Книппер, – была очень сложная психология. Санаторий казался ему могилой. Он не мог долго находиться в одном месте… Тем более в таком… „Такая пустыня невероятная“, – часто повторял он.

– Пожалуйста, – сказал как-то в шутку Антон Павлович, – найди пистолет и застрели меня и себя… Он при этом улыбался, но я понимала, что в этом санатории ему мучительно. Потому мы и уехали, не окончив курс лечения». Чехов в санатории немного прибавил в весе. «Только, – писал он известному судье А. Ф. Кони, – не знаю отчего, от кумыса или от женитьбы…»

9 июля Чехов возвращается в Ялту. Ему снова становится хуже, и, по-видимому, настолько, что 3 августа он пишет свое завещание-письмо, адресованное М. П. Чеховой. Марии Павловне отходили в пожизненное владение «Белая дача»,