Исповедь дьявола - Софи Баунт

Мариам нарисовала на зеркале, – цифра девять, – как мне кажется, связана либо с заповедями, либо с кругами ада. Если заповеди, то она винила себя в каком-то обмане, а если круги ада, то в предательстве, что, впрочем, довольно близко друг к другу.

– Любопытная теория.

– Ты что-то знаешь о ее жизни? В чем она могла себя винить?

– Есть одно предположение, связанное с ее братом. Когда я брал Мариам своей помощницей, то покопался в ее биографии и выяснил, что однажды ее брат был подозреваемым по делу о похищении детей и педофилии, но доказательств не хватало. Единственная, кто могла что-то знать, это Мариам. Однако она ничего следствию не рассказала, а дело осталось нераскрытым.

– Думаешь…

– Возможно, она все знала. А еще есть вероятность, что она, – Лео запинается и выдыхает: – убила своего брата. Он умер в возрасте двадцати трех лет при трагических обстоятельствах. Несчастный случай. Упал с лестницы и свернул себе шею. Насколько я знаю, на девятом кругу ада, как ты говоришь, находятся в том числе и братоубийцы: например, Каин, убивший своего младшего брата.

– Допустим, что Мариам виновата, что это тот грех, который она носила на душе, но кто стоит за самоубийствами?

– Эми, я не думаю, что это делает «Затмение», – протестует Лео, прежде чем я декларирую свою теорию вслух.

– Но это они используют препарат Глеба! И мотивы похожи.

– Тогда зачем им я? Кровавый фантом и мне оставлял угрозы на зеркалах, забыла? Почему я до сих пор жив? Почему меня не приглашали в приложение? Я член «Затмения». Зачем им убивать собственных последователей?

– Не знаю, пока не знаю.

– Слушай, «Затмение», конечно, монстры, но их цель не девчонки вроде Мариам, а влиятельные мерзавцы, до которых не добраться правосудию. Знаешь, пора и мне подключиться к расследованию этого дела. Теперь среди жертв есть моя помощница, и ни у кого не возникнет вопросов, зачем мне помогать следствию.

– Я с тобой.

– Что ж, неправильно, что я вот так сразу тебе предлагаю, но, может, станешь моей новой помощницей?

– Недавно ты заявлял, что не сможешь со мной работать, – иронично напоминаю я.

– Потому что тебя нужно воспитывать, а мне сложно на тебя давить, но надеюсь, что справимся. В любом случае тебе нужна практика. Побудешь моей помощницей и как раз определишься, привлекает ли тебя адвокатура. Только учти: я строгий начальник.

– Будешь бить меня ремнем за каждую ошибку?

Я провожу ногтями вверх от паха к его пупку, заставляя пресс напрячься.

– Это мысль, – выдыхает заведенный Лео.

Я фыркаю и отвлекаюсь на телефонный звонок: кто-то агрессивно хочет, чтобы я подняла трубку.

– Секунду, – я тянусь за своим пальто, в котором лежит айфон.

– Обязательно отвечать?

На экране высвечивается номер Венеры.

– Обязательно, – безапелляционным тоном отвечаю я. – Эта женщина ихтиандром и на дно Марианской впадины за нами сойдет, если буду игнорить.

Я принимаю вызов, и трубку сотрясает вой подруги, из-за чего я едва не ударяюсь головой о крышу лексуса, резко подскакивая.

– Что случилось? – восклицаю я. – Тише! Успокойся! Выдохни.

– Августина, – всхлипывает Венера, – Эми… Эми, она… она…

– Что?!

– Она пыталась покончить с собой! – воет Венера. – Совсем как помощница Лео! Эми, что происходит?!

– Как? – громко переспрашиваю я. – Она жива?

– Руслан ее остановил и сам пострадал, когда отбирал нож, – голос Венеры дрожит так, будто ее тело бесконечно трясут. – Он в больнице. Ему руку зашивают.

– Господи, почему ты мне сразу не позвонила?! А что в итоге с Августиной? Где она?

– Ее отправили в психиатрическую клинику, – плачет Венера. – Она совершенно спятила! Эми, это какой-то кошмар! Что вообще происходит?

Глава 29

– Вафли закончились, Шнырь. Могу предложить печенье. – Я достаю пачку из коробки, переворачиваю, но из нее ничего не сыпется. – Пардон, оно тоже закончилось. Тогда вода на выбор: остатки со дна бутылки или из унитаза.

Шнырь шевелит усами, наблюдая за мной.

Над головой моргает тусклая лампочка, так что скоро я останусь не только без еды, но и в темноте. Я смотрю на циферблат своих наручных часов, вырезаю на стене очередную палочку ржавым гвоздем, подсчитываю дни и осознаю, что сегодня, если я не ошибся, Рождество.

Покачав головой, я вспоминаю, как пять лет назад отмечал Новый год, застряв в лифте, и думал, что хуже быть не может…

Может.

Тогда я был сытый, мытый, и дежурные вытащили меня из лифта в час ночи. Я даже успел новогодние шоу по телевизору посмотреть, так что праздник был огонь, а в этом подвале я сижу уже не один день и скоро сдохну от голода.

Наверное, я бы душу отдал, чтобы оказаться сейчас под теплым пледом с чашкой какао и ноутбуком, лежа и посмеиваясь над новогодним комедийным фильмом. Но у меня в ассортименте только холодные стены подвала, смердящий хлам и крыса.

Шнырь заглядывает в пустой пакет из-под печенья и выбирается из него опечаленный (да, за эту неделю я уже и эмоции крыс научился читать, ей-богу). Его черные глазки устремляются на меня. Видимо, раздумывает: а не оставить ли общество этого жалкого чмошника навсегда?

Иногда он сбегает через вентиляцию, – проворный гад, – но потом возвращается.

– Хочешь жрать, тащи отмычку, – говорю я. – Или ключи от двери.

Шнырь шуршит пустыми пакетами в коробке, подъедая крошки, а затем выбирается с огрызком крекера в зубах: съедает его за несколько секунд и жалобно смотрит на меня.

– Не грусти, а то хвост не будет расти. – Я ложусь на пол рядом с ним. – Жаль, что ты не попугай. Я бы тебя хоть петь научил. Люблю тишину, но нет ничего хуже, чем тишина перед смертью.

Шнырь сидит на задних лапках. Я тыкаю пальцем в его пузо, и крыса возмущенно попискивает, пытается цапнуть меня в ответ.

– Эй! Ты чего нервный? Лучше бы еды добыл. Тоже мне, друг. Крыса ты. А не друг.

Шнырь продолжает дуться, прячется за самодельной подушкой – моей смятой курткой, если точнее. В подвале было много старых вещей: из них я сделал подобие матраса, который воняет сыростью и пылью.

Все лучше, чем спать на бетоне.

– Недотрога, – протягиваю я – Давай мириться. Хочешь, я сам тебе спою? Какой жанр любишь? Рок, рэп, попсу? То-о-лько… рюмка водки на столе… крыса злится на меня-я…

Шнырь выглядывает из-за подушки. Я продолжаю сам себя веселить, напевая все подряд, не придерживаясь жанра: от шансона до оперы.

В какой-то момент осознаю, что мне все же совсем невесело. Как бы я ни старался уйти от реальности, надо признать, что я в заднице. И я сам в