Исповедь дьявола - Софи Баунт

У меня душа скрипит. Хочется прижать мою Еву, мою девочку к своей груди и успокоить, но я и есть причина ее болезненного состояния.

– Понравилось мое пение? – радуюсь я.

– Это песня моих родителей.

Я удивленно переспрашиваю:

– Родителей?

– Папа сочинил музыку, а мама слова, – бормочет Ева.

– Прости. Не знал. Я бы с удовольствием послушал ее с музыкой, – восхищенно заявляю я, стараясь сделать голос как можно ласковее.

– Я умею играть ее на гитаре и пианино, – признается она едва слышно.

– О-о-о… сколько же в тебе талантов!

– Не подлизывайся, – шикает она. – Я тебя ненавижу.

– Мы в одной команде, – вздыхаю я, стукаясь затылком о дверь. – Я тоже себя ненавижу.

Ева фыркает. Я осторожно радуюсь, что она со мной разговаривает: значит, не все потеряно.

– Сегодня ведь Рождество? – уточняю я. – Почему ты не с семьей?

– У меня нет семьи, – сурово констатирует она.

– Твой отец, Лео, Стелла, Глеб, Жанна, мама – с этим согласятся?

– Они мне не семья, – жестко протестует Ева. – Одни много лет меня не замечали, хотя даже твоя подружка Эми сообразила, кто я такая. Даже с частичной сменой внешности Эми меня узнала! Стелла всю жизнь мне лгала. Отец несколько лет назад узнал, кто я, и тоже промолчал. Он ничего не сделал. Мама… мама – просто мама. Я не знала, что у меня есть мама. Ее я навещала сегодня, но… это тяжело: видеть, какой она стала из-за меня. Ее не существует. Я разорвала ее на части, когда попыталась покончить с собой, и больше всего я ненавижу Стеллу за то, что она не рассказала маме правду. Как она могла позволить моей матери сойти с ума, думая, что ее дочь мертва?!

Последние слова Ева произносит криком. Я молчу. Чувствую, что ей нужно выговориться.

– Когда я увидела, во что мама превратилась по моей вине, как она сидит и смотрит в одну точку перед собой… потерявшаяся глубоко в подсознании, едва живая, похожая на призрака, я… я вспомнила про тебя. Мне стало интересно… ты чувствуешь себя так же? Как я, когда вижу маму, которая умерла, пусть и не буквально, но для всех она мертва, и мертва она из-за меня. То же самое ли ты чувствуешь? И как справляешься с этим?

– Похоже, что я справляюсь?

– Ты всегда веселый, открытый, такой жизнерадостный, – тараторит она.

Но я ее прерываю:

– Не только ты носишь маски, Ева. Я хочу быть человеком, которого любят, а нытиков никто не жалует. В этом моя проблема. Она всегда была в этом. Я хотел, чтобы меня любили, и готов был стать кем угодно ради этого.

– Значит, тот Виктор, которого я знаю, фальшивка?

– Нет. С тобой я был настоящим, но… скрывал побитую и изрезанную часть себя. Ты же научилась не скрывать, а заменять истинные эмоции подложными. Это интересно. Ты удивительная девушка. И еще… ты ни в чем не виновата. Не вини себя за то, что случилось с матерью. Если кого-то и нужно винить, то меня. Я разрушил твою жизнь.

– Ты так сильно любил того мерзавца? – не справившись с чувствами восклицает она, и я закрываю глаза, чувствуя болезненные удары своего сердца, ведь Ева плачет. – Что заставило тебя так поступить? Я все время думаю о твоем поступке, но это какой-то бред. Не верю, что ты мог прикрыть насильника.

Я кусаю нижнюю губу и до хруста сжимаю кулак, ибо боюсь сказать что-нибудь, что расстроит Еву еще сильнее. Однако потом протяжно выдыхаю и решаю быть максимально честным.

Хватит лжи.

– Пойми меня правильно. Я возненавидел его, когда узнал, что он натворил, мы больше не общались, и я пытался покончить с собой из-за того, что помог ему, но… он был моим самым близким другом, братом, а я не бросаю людей. Да, я не хотел его видеть, но не смог отправить на смерть. И я сделал все, что требовалось, чтобы опровергнуть обвинения. Лео убил его через несколько лет… это было ожидаемо. Ваша семья бы не простила. Давид прятался, насколько я знаю, но Лео его нашел. Однако своими руками я убить Давида не мог.

– Но ты убил меня…

Мое сердце трескается, и осколки звенят, осыпаясь на пол.

– Я ошибся, – бормочу я, чувствуя, что голос дрожит, а глаза слезятся. – Не знаю, как искупить вину перед тобой, Ева. Правда, не знаю. Я всю жизнь потратил на то, чтобы найти тебя; я верил, что ты жива; я считал, что если найду, то получу освобождение. Сначала мне показалось, что я его получил, а теперь понимаю, что чувство вины никуда не ушло. Оно не исчезнет. Потому что ты никогда меня не простишь.

Я вытираю глаза рукавом.

К счастью, мои слезы видит только Шнырь, который сидит на моей вытянутой ноге. Обычно я не позволяю себе рыдать перед кем-то, мне и перед Шнырем стыдно. Однако Ева определенно слышит, как я шмыгаю носом. Она – единственный человек, из-за которого я никогда не мог сдержать слез. Ничего не могу с собой поделать.

– Ты решил пожертвовать всем, что ты любишь – своей жизнью, – ради того, чтобы сбежать со мной. Зачем? – расстроенно недоумевает Ева. – Ты бы смог быть рядом, чувствуя вину?

– Я бы тебе рассказал… потом.

Она издает грустный смешок.

– Это когда же? Когда нам обоим будет под восемьдесят? Когда я уже буду глухой и тебя не услышу? Когда…

Я заставляю ее замолчать, громко произнося:

– Больше всего на свете я люблю не свою жизнь, Ева! Я люблю тебя! Ты самое важное. Потому что отныне ты и есть моя жизнь. Сначала бы я сделал все возможное, чтобы помочь тебе с разрушенной психикой, я бы помог тебе научиться снова наслаждаться этим гребаным миром во что бы то ни стало, а затем рассказал о прошлом и принял любое твое решение, ведь я готов умереть, если ты захочешь. Я толком и не пытаюсь выбраться отсюда. Я смиренно жду. Моя судьба в твоих руках.

– Хочешь сказать, что если я тебя выпущу, то ты никуда не сбежишь?

– Зачем тебе меня выпускать? – настороженно спрашиваю я.

– Сегодня Рождество, – тихо произносит она. – Я… ну… я всегда отмечала его в одиночестве.

– Если есть силы смотреть на меня, то я буду рад составить тебе компанию. Я не убегу. Даю слово.

На двери щелкают замки, раздается скрежет.

Я ошарашенно разворачиваюсь, поднимая голову. Ева стоит надо мной, держась за железную ручку. У нее красные заплаканные глаза. Я уверен, что у меня