Исповедь дьявола - Софи Баунт

Как я мог надеяться на счастливое будущее с Евой, не рассказав ей о прошлом?

Идиот.

Еще и мудак.

Я боялся потерять ее, потому и не поведал, что был свидетелем по делу, ведь то, что я натворил, простить невозможно. Однако меня тянуло к Еве… до умопомрачения! Я восхищался ей, я боготворил ее, я опасался ее… она стала единственным источником света в моей жизни и заняла своим сиянием все небесное пространство, всю мою душу. Я никогда не чувствовал себя таким живым! Сначала я отвергал ее, закрывал глаза, но она сияла так ярко, что обжигала меня, бесконечно испепеляла, заставляя открыть глаза и взглянуть на нее, чтобы безвозвратно влюбиться, покориться ее силе и красоте.

Ева подобна взрыву сверхновой звезды. При таком взрыве вспышка может быть ярче всей галактики, и именно так в моей жизни появилась Ева – она стала поистине фантастическим и редким природным явлением. Я остался сражен наповал. После взрыва звезды во Вселенной образуется новое астрономическое тело: нейтронная звезда или черная дыра.

Ева стала той самой червоточиной, из которой не выбраться. Эта сила с настолько огромной гравитацией, что она засасывает абсолютно все вокруг, и вырваться оттуда невозможно. Она – мой палач, мой неведомый мир, мое истинное счастье, несущее смерть.

Кроме нее, ничего не существует.

После встречи с Евой я потерял ориентиры. Не мог управлять собственным разумом и телом. Дикая мощь увлекала меня за собой, это была точка невозврата, так называемая «космическая тюрьма», в которую попадаешь после пересечения горизонта событий и из которой выбраться просто невозможно. Место, где пространство и время сливаются и перестают существовать как независимые взаимосвязанные реальности.

Ученые предполагают, что в червоточине у человека появляется клон, а первоначальная версия сгорает под потоком раскаленных частиц, – и, черт возьми, после встречи с Евой тот Виктор умер, и я тот самый гребаный клон, навеки поглощенный невообразимой силой чувств, что я питаю к этой девушке.

Я бы хотел, я старался противостоять этой силе, но как?

Сам себе я больше не принадлежу. Я пылаю подобно пожару. И каждый день вижу во снах мою Еву, ее заразительный смех и родное мне безумие.

Я готов был рискнуть и надеялся, что когда-нибудь, в будущем, – в светлые дни, когда я сделал бы ее по-настоящему счастливой, она бы смогла простить меня, смогла…

А что теперь?

Да, я поступил отвратительно.

Я был дебилом!

В те времена, когда Давид попросил меня помочь, – я сопротивлялся, мучился, но в итоге согласился, ведь я не хотел, чтобы Давида убили в тюрьме. А его бы убили!

Пусть его семья и была очень влиятельна – не один я помог ему уйти от ответственности, гора денег потребовалась, чтобы замять то дело, – но и у Евы была тетя Гительсон. У нее была Стелла. Лев Гительсон был еще жив, и случилась настоящая война могущественных семей. Если бы Давида отправили в тюрьму, его бы там вмиг разорвали на части. Половина заключенных была под крылом Льва Гительсона. Мне и представить сложно, что бы сделали с Давидом, – парнем, который изнасиловал племянницу их авторитета и босса. Насильников несовершеннолетних девушек и без того убивают в тюрьмах, а здесь такое…

Это был вопрос жизни и мучительной смерти.

Я помог ему. Я ошибся. Я должен был отказаться от него, но я не тот человек, который отказывается от близких, кем бы они ни были. Давид был для меня братом. Отцу либо не было до меня дела, либо он меня унижал, ведь я не такой, как ему хотелось бы, я не человек науки подобно Глебу, во мне не было потенциала принести в мир нечто новое, совершать открытия, и отец плевал на мое существование, как на неудавшийся эксперимент.

Давид же взял меня в свою компанию. Он заменил мне старшего брата. Я любил его, как мог бы любить отца, если бы он дал мне шанс.

«Я любила тебя, Виктор».

Сердце пропускает удар.

Холод разливается по венам, и мне хочется разбить голову о стену, подобно тому как мой поступок разбил Еву на части. Вот что случилось. Вот почему я всю жизнь себя ненавидел и искал ее, верил, что она жива, – потому что я чувствовал, где-то глубоко в душе, я чувствовал, что ее жизнь оборвалась исключительно по моей вине.

«Я любила тебя».

Как она могла меня любить? Мы не общались. Она нравилась мне, да, но я знал ее лишь со стороны. Ева же не просто наблюдала за мной, как выясняется, – она заметила меня, и уже тогда мы тянулись к друг другу, точно магниты, а я сотворил… такое…

Боже.

Если раньше я ощущал себя ничтожеством, то теперь понимаю, что я куда хуже – я дерьмо, не заслуживающее дышать.

Жизнь Евы разрушена из-за меня.

Это ошибка, которую не исправить.

Я не знаю, что делать.

Не знаю…

Уставившись в потолок и сложив руки на груди, я осознаю, что напеваю песню Евы, песню, которую много раз сам слышал от нее, когда держал в заточении:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

Тяжело вздохнув на последнем слове, я вдруг слышу какой-то всхлип.

Шнырь, конечно, грустит без вафлей, но рыдать по-человечески он вряд ли умеет.

Кто-то сидит у двери с другой стороны?

Я осторожно подползаю, прижимаюсь ухом к тоненькой щели у порога. И снова тихий всхлип. Едва слышный. Однако я точно не один человек в радиусе двух метров.

– Змейка? – с нежностью в голосе уточняю я.

Господи, неужели она?

Вернулась?

Быть не может…

– Ее нет, – гундит Ева.

– А кто есть? – осторожно произношу я, боясь спугнуть девушку.

– Никто.

– Мисс Никто, отчего же вы здесь?

– Потому что ты скотина, – шипит моя Змейка.

– Скотина нуждается в пропитании, не могли бы вы свою скотину покормить, мисс? – ласково интересуюсь я, усаживаясь перед дверью. – Пожалуйста. Желательно не сухариками и чипсами, а чем-нибудь мясным.

– Могу отрезать тебе палец, пожарить и скормить, – угрожает она.

– Понял.

Мы сидим в тишине, и эта минута молчания рвет меня на куски, так что я вновь не выдерживаю:

– Почему ты здесь?

– Не твое дело, – грубо отбивается она от моих попыток начать разговор.

Однако настойчивости мне не занимать.

– Ладно… почему ты у двери в мои королевские покои?

– Услышала, как