Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Прими душ, – коротко требует она и уходит, добавляя: – Я пока придумаю, чем поужинать. Кажется, я оставляла в морозилке курицу.

– Ужин?

Я не верю своим ушам.

– Не хочу, чтобы ты сдох от голода в рождественскую ночь. Да и вонял тоже. Иди купайся.

Удивленно поморгав от подобного великодушия, я киваю.

Следом за мной из комнаты выбегает Шнырь, несется вверх по лестнице на первый этаж. Поднявшись следом, я заглядываю на кухню к Еве. Бежевые тумбочки украшены гирляндами и зелеными ветками, которые моя красавица, видимо, нарвала в лесу и которые приятно пахнут хвоей. На холодильнике праздничные магнитики со снеговиками. С люстры свисают золотые стеклянные шары. Ева украсила свой лесной домик к Рождеству, и, судя по запаху валерьянки, занималась она этим, чтобы себя успокоить.

Не представляю, как ей плохо.

И все из-за меня.

– Можно я оставлю крысу в доме? – с надеждой спрашиваю у нее.

Я слишком привык к Шнырю. Не выкину же я своего друга на мороз?

– Это ручная крыса, – заявляет Ева, и я открываю рот в удивлении. – Я давно его подкармливаю. Вот он и сидел с тобой. Но будет славно, если ты умудришься его искупать.

Я окидываю Шныря внимательным взглядом, и кажется, что он проводит лапкой у горла, выговаривая: «Попробуй, и познаешь ярость Сплинтера».

– Боюсь, когда я засуну его под кран, наша с ним дружба закончится, – отвечаю я.

– Тогда удачи, – хищно усмехается Ева. – Он кусается, когда ему что-то не нравится. Но вроде бы он не заразный… вроде бы.

В моей груди разгорается огонек радости и счастья.

Ева шутит. Это обнадеживает.

– Чудненько, – улыбаюсь я и, облизнув губы, иду ва-банк, кидаюсь шуточкой в ответ: – Последишь за мной сквозь занавеску в душе? Вдруг убегу?

– Тебя заводит, когда кто-то следит за тобой в душе? – равнодушно интересуется она.

Ага, раскусила мой план и зарубила игру на корню.

– Возможно…

– Воздержусь, – отрезает она.

– А если я пообещаю, что буду мыться сексуально? – не отступаю.

– Виктор, не испытывай мое терпение, – вспыхивает она от злости и швыряет пакет хлеба на кухонный гарнитур. – Еще один пошлый намек – и вернешься в подвал, понял?

– Понял.

Я продолжаю следить за Евой, скольжу взглядом по ее фигуре. Белые легинсы. Топ с оленем на груди, над рогами которого просится надпись: «Это ты, Виктор». Пушистые светлые носочки с бубенчиками. Лифчика под топом нет, что, естественно, не ускользает от моего взгляда.

Черт, зима за окном.

Почему Ева так легко одета?

Я могу рассмотреть каждый изгиб ее потрясающей фигуры, и я себя не сдерживаю: опираюсь о дверной косяк и любуюсь этой умилительной девушкой, раздумывая, подпустит ли она когда-нибудь меня вновь, разрешит ли прикоснуться к своей бархатной персиковой коже. Ева еще и собрала золотые волосы в пучок. Меня тянет подойти к ней сзади и поцеловать в оголенное плечо, затем в шею под волосами, и зарыться в прядях носом, вдыхая аромат пахлавы, лилий и корицы: аромат, который сводит меня с ума.

– Ты все еще здесь?

– Не могу тобой налюбоваться, золотко.

Развернувшись, Ева бросает в меня полотенце, и я ретируюсь в ванную комнату.

Надо радоваться, что в меня прилетел не нож.

Скинув грязную одежду, я забираюсь в душ, где упираюсь ладонями в темно-серую плитку и наслаждаюсь тем, как горячие струи воды бьют по спине и смывают не только грязь, но и то дерьмо, которое успело накопиться в мыслях.

Что же мне делать?

Как доказать Еве, что она может мне доверять?

Я бы себя не простил, бросил бы гнить в подвале, а вот она вернулась. Могла забыть дорогу в этот гребаный дом, но нет – вернулась. Более того, выпустила меня!

Неужели посещение матери так сильно на ней сказалось?

Черт возьми, она не виновата в том, что случилось с Эллой! Виноват кто угодно, особенно я, но точно не Ева. Мне больно смотреть на нее. Раньше я и не задумывался, как она мучается из-за того, что случилось с ее матерью, не задумывался, что она винит себя в ее болезни.

Вздохнув, я нахожу на полке гель с запахом кокосов и мою им голову, тело и… гадство, забыл про Шныря. Надо было его помыть, а потом уже себя (если бы я остался жив).

Ощутив себя приемлемо чистым и в меру пахучим кокосом, я выбираюсь из теплой душевой кабины и беру красный махровый халат, в котором чувствую себя Дедом Морозом. Надеюсь, Снегурочка сегодня будет благосклонна.

К снятой ранее одежде я прикасаться не хочу. Я в ней несколько дней просидел, и воняет она хуже дохлого скунса. Надо бы закинуть ее в стиральную машинку на кухне, но боюсь совершать лишние перемещения по дому и вольности. Я обещал Еве быть ее послушным мальчиком. И буду им. Пока она не почувствует себя в безопасности.

Впрочем, на кое-что я все же решаюсь.

Перед тем как вернуться на кухню, я разжигаю камин в гостиной, где повсюду стоят картины Евы, написанные совсем недавно: на них лесные пейзажи и одинокий волк. На стене портреты жертв «Затмения». Все, кого убила Рената… Ева. Моя Ева. Сжечь бы этот дом к чертовой матери! Не дом, а огромная улика.

И когда я стал размышлять как преступник?

Ева ставит в духовку курицу и замирает при виде меня.

– Минут пятьдесят надо подождать, – говорит она. – Но я сделала тебе бутерброды с ветчиной. Больше в холодильнике особо ничего нет, извини.

Она слегка испуганно смотрит на мой халат, будто осознание, что под ним я голый, не дает ей покоя.

– Ты извиняешься перед пленником? – улыбаюсь я.

– Когда ты держал меня в плену, я ни в чем не нуждалась. Особенно в еде, – расстроенно напоминает она.

– Я держал тебя взаперти лишь временно и не потому, что ненавидел, Змейка. Я хотел помочь, хотел выяснить, что с тобой происходит.

Потоптавшись и пряча взгляд, Ева огибает меня и покидает кухню со словами:

– Тебя невозможно ненавидеть.

– Скажи это Глебу, – смеюсь я, преследуя ее.

Я стараюсь себя одергивать, но мужское начало берет верх, и я вскользь любуюсь ее фигурой: особенно тонкой талией, за которую я прижимал ее к себе на этом самом пушистом ковре перед камином, и шикарным задом, обтянутым белой тонкой тканью, за который очень уж хочется ухватиться, но Ева с размаху выбьет мне кулаком зубы.

Без зубов соблазнить ее вряд ли получится, а в глубине