Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Нет, я… – Она всхлипывает. – Я должна тебе сказать, но… черт, я не знаю, как сказать.

– Ева, детка, я так тебя люблю, что меня и атомной войной не напугаешь. Поэтому ничего не бойся. Говори мне все что угодно.

Я жадно впиваюсь в ее губы. Ева сначала расслабляется, отвечает мне, запускает пальцы в мои волосы, отчего я весь покрываюсь мурашками, но потом она толкает меня в грудь, вновь повторяя, что должна мне что-то рассказать.

– Виктор! – вскрикивает она с грустными глазами.

И я замираю.

– Что, милая, что? – изумленно шепчу в ее губы. – Ну, говори.

– Я… я беременна.

Глава 30

– Что ты сказала?

Мозг отключается.

Щелчок.

И нет мозгов.

– Я беременна, – тихонько повторяет она, наблюдая за моей реакцией.

– Беременна? – как даун повторяю я, и казалось бы, куда хуже? Но следом мой IQ падает еще на сорок баллов: – От меня?

Ева выгибает брови.

– Нет, от Святого Духа! – восклицает она оскорбленно, а потом громко шлепает меня по груди, добавляя: – Конечно, от тебя, идиот!

Ева сталкивает меня в сторону, – да так, что я чуть стену спиной не пробиваю, – и отползает к сияющей елке: сидит у нее, обнимая свои колени, и будто бы боится взглянуть на того имбецила, от которого забеременела.

Какое-то время я трупом лежу на спине. Мне не сразу удается осознать, насколько важную вещь произнесла Ева. Из транса вселенная выводит меня весьма иронично: озорной рекламой детского питания с хныкающим младенцем.

Когда я возвращаюсь из помутнений рассудка, то едва сдерживаюсь, чтобы не начать биться затылком о пол.

Так вот в чем дело!

Вот почему Ева так странно смотрела на меня, почему ищет повод простить!

О-хре-не-ть…

Беременна? Ребенок? Мой ребенок?! Наш?!

О господи…

Я не придумываю ничего умнее, чем спросить:

– Давно ты узнала?

– Вчера, – грубо отвечает она, не оборачиваясь.

Она постукивает ногтем по елочной игрушке.

– Ты поэтому вернулась, да?

Я вздыхаю.

– Нет, не только, – протестует она расстроенно и снова мрачнеет: – Но я не знаю, что делать…

– Что делать? – переспрашиваю я.

Загрузилась обновленная версия моего идиотизма.

Чудесно.

Возьми же себя в руки, кретин!

Но я и сам не знаю… что делать. Однако я обязан разрядить обстановку. Ева в ужасе. Нельзя, чтобы я тоже потерял голову от эмоций. Чуть позже… выйду на лесную опушку и буду орать.

Твою мать, я стану отцом?

Я?

– Ну… – мнусь, придумывая что-нибудь подбадривающее, чтобы Ева улыбнулась, но не получается. – Для начала я могу внести маленькое предложение, если позволишь.

– Какое?

– Не убивать отца своего ребенка.

– Считаешь, я бы смогла? – шипит она, срывая бедную елочную игрушку с елки.

Я готовлюсь уворачиваться.

– Ты могла бросить меня в подвале, я бы сам откинулся со временем, – напоминаю я.

Игрушка в лоб не прилетает.

– Я бы вернулась. – Ева упирается лбом в свои колени и закрывается руками, продолжая сжимать в кулаке розовый стеклянный шарик. – Я бы не оставила тебя умирать. И, черт возьми! – Она, наконец, швыряет в меня шар и кричит: – Это ты виноват! Ты и твоя сумасшедшая сперма!

Шар бьется о мое плечо.

– Эй, ты тоже участвовала, – со смешком подмигиваю я, но после разъяренного взгляда Евы предусмотрительно сдаюсь: – Ладно, ладно, пусть я. Виноват я. Просто… ну я не думал, что так получится. Не сразу же. Да, я идиот, спорить не буду, идиот, который забыл о существовании презервативов и не вытащил… пару раз.

Я подползаю к ней и осторожно обнимаю со спины, но Ева бьет меня по руке, и я падаю на задницу, вскидывая ладони.

– Не трогай меня, – кричит она. – Ты не представляешь, каково мне!

– А каково мне? Мать моего ребенка меня ненавидит, – бормочу я.

– Я беременна от парня, который со своим другом разрушил мою жизнь, – нагоняет она мрака.

– Сдаюсь, ты выиграла.

– Что мне делать? – вопит она, и я понимаю, что Ева на грани.

Она разворачивается, упирается ладонями в пол и круглыми глазами смотрит на меня.

Я обхватываю пальцами ее подбородок и твердо произношу:

– Сбежать со мной. Я все организую, и мы уедем. Навсегда. Ты, я и… – Я опускаю глаза на ее живот. – Он или она. Ты. Я. И наш ребенок.

– Ты хочешь оставить его? – странным голосом спрашивает она.

– А ты нет? – мрачнею я.

– Не знаю…

– Ева, – нервно сглатываю, – умоляю, не говори, что ты хочешь избавиться от него, пожалуйста.

Ева вспыхивает от злости.

– Думаешь, сможешь уехать за границу и начать новую жизнь? – плачет она. – Брось, Виктор! От прошлого не убежишь. Какие из нас родители? Мы же оба чокнутые!

– Не самые лучшие, возможно, но я хочу этого ребенка, – честно признаюсь я. – Не поступай так со мной.

– Значит, теперь я монстр?

– Боже, что ты несешь, – я подхватываю ее на руки и усаживаю к себе на колени. – Я люблю тебя! Что я должен сделать, чтобы доказать это? Я хочу быть с тобой. Хочу растить нашего ребенка. Он еще на свет не появился, а я уже обожаю его!

Ее глаза светятся от слез в лучах гирлянд, но, кроме боли, в них загорается и некое новое чувство, которому я пока не могу дать точного названия: нечто между нежностью, восхищением и надеждой. Ева растрогана моими словами.

Она ничего не отвечает, тихо пошмыгивает носом, и я прижимаюсь губами к ее лбу, выговаривая:

– Это не то, над чем нужно печалиться, наоборот, это подарок, Змейка. Кто-то наверху намекает, что мы созданы друг для друга, несмотря на все испытания и преграды. Да и к чему нам намеки? Мы смотрим друг на друга, как в зеркало, и это поражает; мы тянемся друг к другу, как увядшие цветы тянутся к свету, потому что оба мы – сумасшедшие, между нами космическая связь, черт возьми, разве ты ее не чувствуешь? И ради этого маленького чуда, – я касаюсь ладонью ее живота, – ты должна забыть обо всех проблемах и довериться мне. Тебе нельзя переживать, золотце. Пожалуйста, давай отныне ты будешь думать только о хорошем, а хреновое сливать на меня? Не хочу, чтобы наш ребенок грустил вместе с мамой.

Ева смущенно опускает взгляд.

– Ты можешь завязать халат? – портит она момент.

– Зачем? Смущает великолепное тело отца твоего ребенка?

Она закатывает глаза.

– М? – Я провожу носом сбоку ее шеи, от плеча до мочки уха, и наслаждаюсь тем, как кожа девушки покрывается мурашками. – Почему молчишь, Змейка?

– Удивляюсь твоему спокойствию.

– А я удивился, когда ты не прострелила мне голову,