Исповедь дьявола - Софи Баунт

гирлянда. По телевизору играет новогодняя музыка, а над головой у нас порхают снежные хлопья, натыкаясь на прозрачный барьер. По дому разносятся мои крики. Каждое движение мужчины возносит меня выше и выше – к истинному наслаждению, которое могут испытать лишь два влюбленных человека, соединяясь не только телом, но и самой душой.

Я вцепляюсь в его волосы и шепчу на ухо: прошу, чтобы он трахал меня, пока все часы на Земле не остановятся, пока вода не станет сушей и пока не воскреснут динозавры, – на что Виктор посмеивается, целуя меня в плечо и иногда впиваясь в него зубами от удовольствия.

– Ты заставляешь меня быть ревнивой, – рычу я, сжимая в ладонях его лицо, – рядом с тобой я становлюсь гребаной собственницей, и что прикажешь с этим делать?

– Я никогда и никого не видел в своих снах, кроме тебя, Ева, – шепчет он мне в губы. – Ты и есть моя жизнь. Моя душа. Кто с таким может соперничать? Я всегда у твоих ног. Был. Есть. И буду. Ты единственная, кому я готов поклоняться; ты та, кому я готов молиться, подобно божеству. Я всегда буду твоим.

Виктор сплетает мой язык со своим, и я обвиваю ногами его талию, а руками – шею. Он берет меня, как в последний раз, все более грубо и жадно, вколачивается до звона в ушах, повторяя, что я его жизнь. Его обжигающие поцелуи повсюду. Каждое движение приближает меня к разрядке. Виктор делает несколько глубоких толчков, и из моего рта вырывается громкий стон. Я вцепляюсь ногтями в спину мужчины, утыкаюсь лицом между его шеей и плечом, и ощущаю, как мое тело сладко пронзает эйфорией: от кончиков пальцев на ступнях до макушки. Мы вместе. И я счастлива. Немного человеку нужно для счастья, на самом деле, – это чувство приносит ему любовь к себе и окружающим, и рядом с Виктором… не может быть иначе. Он залечил все мои раны. Он заставил меня вновь полюбить этот мир. Он тот, ради кого стоит жить. Да, он совершил много ошибок, но все их совершают, и разница в том, что кто-то пытается их исправить и стать лучше, а кто-то нет… Виктор заслужил второй шанс. И мое прощение. Он невероятный, удивительный, добрый человек.

Виктор сжимает меня в своих сильных руках и вздрагивает, повторяя, как он скучал по мне и никогда не отпустит; как он будет любить нашего ребенка и что ему никто больше не нужен. Только мы. Он стонет, заканчивая в меня, и несет полную чушь, которая меня лишь умиляет.

– С Рождеством, Змейка, – шепчет Виктор на ухо, когда успокаивает дыхание.

Со мной на руках он падает на подушки. И мне хочется навечно остаться в его объятьях, в этом доме в лесу и под еловыми ветвями, наслаждаясь нашей бесконечной любовью друг к другу.

– Лучшее Рождество в моей жизни, – смеюсь я, стараясь отдышаться.

Виктор улыбается, ласково заправляя мои волосы за ухо, и тихо выговаривает:

– Каждый день рядом с тобой – лучший, ангел мой.

***

Я лежу на подушках, прижимая Еву к себе. Ее голова на моей груди. Девушка слушает ровные удары моего сердца, которые всего пять минут назад были бешеными. Нам тепло и уютно в объятьях друг друга. По крайней мере, Ева выглядит довольной: будь она кошкой, наверное, мурлыкала бы.

Я шевелю плечами, слегка морщась, но в остальном тоже доволен, как сытый кот, хотя кожу в районе лопаток сильно щиплет.

– Ну и когти ты себе отрастила, – замечаю я. – На моей спине будто росомаха каталась.

– А так тебе и надо, – отвечает она, невинно хлопая ресницами. – Не переживай, шрамы украшают мужчин.

– Шрамы от хорошего секса… возможно, а насчет остальных вариантов не уверен. Кстати, по поводу шрамов. Я хотел тебя кое о чем спросить, но не было возможности, да и я забил на это дело ради тебя, но… у меня какое-то странное предчувствие. Эми сказала, что видела ожог в форме полумесяца у кого-то из «Затмения». На тыльной стороне ладони. Такой же ожог она видела у Августины. И ожог-полумесяц был на теле одной из последних жертв Кровавого фантома, совершившей самоубийство. Этот ожог не дает мне покоя. Не знаешь, у кого из «Затмения» есть такой?

– Полумесяц? – задумывается Ева. – Припоминаю что-то такое. Ах да! – Девушка переворачивается и складывает руки на моей груди, упирается в них подбородком. – Когда-то давно некоторые члены «Затмения» сделали себе клеймо, связанное с символом тайного общества. Нам нежелательно знать личности друг друга. Мы называем себя зашифрованными именами. Таковы правила. Однако люди пренебрегли правилами и сделали опознавательный знак, в том числе и Августина.

– Августина состоит в «Затмении»?

– Ага. Поэтому Стелла и свела ее с моим папой. Августина своя, доверенное лицо, так сказать. Уже очень давно. Короче, они выжгли на себе полумесяц, сделали именно шрамы, потому что татуировка – это слишком ярко, а шрам заметят не все. Но представляешь, как сложно выжечь затмение на руке? Вот и решили полумесяц, ага. В разных местах на теле, кто где хотел.

– Подожди… значит, у некоторых членов «Затмения» есть опознавательный знак? Их можно вычислить?

В моей голове резво крутятся шестеренки.

– О че-ерт! – вскрикиваем мы одновременно с Евой.

– Про курицу забыли! – добавляет Ева и вскакивает, убегая на первый этаж спасать наш рождественский ужин.

К сожалению, я думаю не о курице. Даже голод пропал. Теперь мои мысли только о гребаном маньяке, кем бы он ни был, ведь я срочно должен с ним разобраться, иначе уехать со мной Ева может и не успеть…

Я завязываю халат и бегу искать свою любовь, которая размахивает руками, разгоняя дым на кухне, и печально осматривает сгоревшую курицу.

– Куда ты положила мой телефон? – выпаливаю я.

– Что случилось? – пугается она.

– Нужно позвонить, – ласково объясняю я. – Очень нужно.

– А помочь не хочешь? Телефон в нижнем ящике комода в спальне.

– Три минуты, зайка моя!

Отыскав свой телефон, я набираю Эми. Раздаются гудки, но она не отвечает, и я оставляю голосовое сообщение:

«Так. Слушай внимательно. Я знаю, на кого охотится Кровавый фантом. Он убивает членов «Затмения». Вернее, заставляет их совершить самоубийство. Леониду он уже оставлял сообщения с угрозами, а значит, твой парень ближайший в его списке. Перезвони мне! И срочно предупреди Чацкого. Он в опасности».

Глава 31

Лео открывает передо мной дверь, и лаборатория Глеба предстает во всей красе, сверкая жидкостями в лучах ламп и огоньками на приборах. В нос вонзается хлорно-цветочный запах.