Исповедь дьявола - Софи Баунт

на Стеллу, не в силах открыть рот, потому что первый раз в жизни я вижу ее слабость, вижу слезы в ее глазах и понимаю, что она попала в паутину, из которой не смогла вырваться, однако мне немного легче от осознания, что Стелла не кинула Еву на растерзание, – она любила ее и была готова на все ради спасения племянницы.

Она просто ошиблась.

Доверилась не тому человеку, но было поздно.

Глеб стоит, выпуская дым изо рта. Он успел закурить, пока слушал свою приемную мать: открыл окно и оперся локтями о раму, чтобы дым подхватывал ветер и не сработала противопожарная система.

– Я должен растрогаться, мама? – фыркает он, постукивая пальцем по сигарете и рассыпая пепел во все стороны. – Может, на Эми твоя слезливая история и подействовала, а я знаю, сколько дерьма ты натворила по собственной инициативе.

– Что ты хочешь услышать, Глеб? – вздыхает Стелла. – Скажи как есть. Я была плохой матерью, но не потому, что я не люблю тебя, наоборот, я старалась, насколько это возможно, быть для тебя лучшей матерью.

– Мне не нужна была лучшая! – рявкает он. – Мне нужна была просто мама. Мама, которой гребаное тайное общество и бизнес не важнее собственного сына; мама, которая рядом, когда тебе хреново, а не которая посылает вместо себя охранника; мама, которая хотя бы не убивала моего отца!

– Что? – вырывается из моего рта.

– Убивала? – переспрашивает Стелла.

– Ой, только не надо! – презрительно восклицает он. – Я знаю, что ты искусно травила Льва Гительсона. Постепенно. Ты травила его частицами золота: даже здесь решила поблистать. Можешь не оправдываться, для меня не секрет, что ты ненавидела моего дядю, моего приемного отца и своего мужа. И Марк стал последней каплей.

В зале повисает мертвая тишина.

Глеб смотрит на Стеллу в упор и ждет, ожидая ответа, – с такой надеждой в глазах, словно умоляет мать любым способом разуверить его в сказанном.

– В каком смысле? – едва слышно заполняю я паузу.

– Лев Гительсон, – Глеб затягивается сигаретой и выдыхает со словами: – не мог иметь детей, Эми. Но об этом почти никто не знал. Марк не его сын. И моя дражайшая мамочка считает, что ее муж даже не пытался спасти Марка, когда того похитили. Более того! Она винила его в том, что произошло, ведь Марка похитили, чтобы угрожать Гительсону.

– Глеб… – тихо зовет Стелла.

– Нет! Я больше не хочу тебя слушать. С меня хватит. Я всю жизнь терпел происходящее вокруг, всю жизнь молчал, наблюдая, как ты разлагаешь нашу семью, как травишь отца вместе со своим любовником. Ах да, Эми! Знаешь, почему Арье Цимерман носит на руке несколько часов? Почему на одних другое время? Это Стелла заставила его их носить. Разница во времени – та самая разница в минутах, которых не хватило Арье, чтобы спасти своего сына. Арье был настоящим отцом Марка. – Глеб выкидывает сигарету в окно. – Я сегодня же собираю вещи и уезжаю, – говорит он Стелле. – Если Вальтер и Линдикрей захотят меня убить, флаг им в руки. Лучше сдохнуть, чем продолжать так жить.

Глеб салютует ото лба двумя пальцами, фыркает и уходит, натыкаясь вдруг в дверях на Арье Цимермана, который, похоже, подслушивал наш разговор за колонной.

– Что случилось? – волнуется он, пропуская Глеба.

Хотя я уверена, что он все слышал.

– Ничего, – рычит Глеб. – Я уже ухожу. Жду тебя в машине, Эми.

Проводив взглядом Глеба, Арье подходит к Стелле, намереваясь ее обнять, но та вновь отворачивается к окну.

– Оставьте меня, – сурово просит она.

Ее голос срывается. Я понимаю, что ей стоит огромных трудов не расплакаться перед нами. У меня захватывает дыхание и что-то подступает к горлу при виде блестящих от слез глаз леди Гительсон. Тот, кто не знает эту женщину, ее боли бы не заметил, но для меня незначительные изменения в ее мимике означают многое, ибо явление это слишком редкое.

– Нужно срочно что-то предпринять, пока не убили кого-то еще, – все же настаиваю я.

– Выясню что смогу, – обещает Стелла, – уходите.

Арье целует Стеллу в висок, берет меня под руку и тянет к двери.

– Ей не до нас, – говорит он, закрывая дверь в кабинет. – Глеб ранил ее слишком глубоко.

– Глеб? – возмущаюсь я. – А она сама его не ранила? На Глеба смотреть жалко. Он столько лет к ней тянулся, как к матери, а она не давала ему приблизиться, была холодной и требовательной. Вы разве не понимаете? Она проявляла интерес к Глебу, лишь когда он делал что-то полезное. Какая мать так поступит с ребенком? Да, он не ее родной сын, но…

– Эмилия, – прерывает меня Арье каким-то быстрым, не своим голосом. – Она хотела, чтобы он был идеальным, да, но лишь потому, что сама предъявляет к себе такие требования, считая, что никто не будет ее любить такой, какая есть. Она любит Глеба. Он ее сын. Неважно, что не родной, она отдаст жизнь за него. На самом деле Стелла ранима. Ей с детства не прощали ошибок, поэтому она выросла расчетливой перфекционисткой и подсознательно считает, будто это единственный вариант для существования. Ведь за ошибки ее наказывали. Она не знала семейной любви. Ее отдали замуж по расчету. Муж одаривал ее, но держал как красивую вещь, а не живого человека. Ее игнорировали, не замечали, ей пришлось быть лучшей, чтобы получить право голоса и заявить о себе. Для нее это счастье: наконец-то она стала заметна, наконец-то ее любят. Поэтому она так много требовала от Глеба и Лео. Она не знает другого. Стелла хотела, чтобы они были личностями, а не красивым дополнением к кому-то, как она, хотела, чтобы их любили. Ей было тяжело, когда пропал Марк, но ведь потом она пришла в себя и все время посвятила Глебу и Лео. Да, пусть это было не совсем своевременно, ее часто не было рядом, когда Глебу нужно было внимание, но и ты пойми… потерять ребенка – огромная травма. К тому же Марка убили. Представляешь, какой это удар для матери?

– И для вас, – тихо замечаю я. – Вы и есть отец Марка, верно?

– Верно, но я бы не хотел это обсуждать, извини. Я давно оставил эту боль в прошлом, – произносит он с непроницаемым взглядом своих зелено-карих глаз.

При упоминании сына Арье словно захлопнул передо мной дверь, давая понять, что эта часть его жизни закрыта для меня, а может быть, и для него самого – заперта глубоко в недрах памяти.

У меня в мыслях возникает картина, где Арье вынужден стоять