Исповедь дьявола - Софи Баунт

В словах моего друга есть логика, и я выкидываю из головы этих чертовых извращенцев. Не до них сейчас. Есть проблемы куда важнее.

Вместе с Адрианом мы заходим в палату Августины. Женщина испуганно поднимает на нас взгляд черных глаз. Она сидит на полу перед окном, притянув к груди одну ногу и упираясь коленом в подбородок. На ней белая рубашка и штаны пациента. Черные волосы заплетены в толстую косу. На лице заживающий порез: от брови до скул, который говорит о том, что Дремотный успел спасти свою маму в самый последний момент.

На паркете разложены карты таро, и до нашего появления Августина раскладывала их в три башни.

– Эмилия? – выговаривает она, моргая. – Что вы оба здесь делаете?

Мы с Адрианом переглядываемся. Выглядит Августина вполне разумным человеком, способным вести диалог, чего ни я, ни мой друг не ожидали, ведь все твердили, что она совершенно свихнулась.

– Пришли навестить вас, – говорю я и подхожу ближе. – Нам сказали, что вы не в себе.

– Так и есть. Уходите, – мрачно произносит она, сгребая все карты с пола в колоду.

Адриан сдвигает брови к переносице, а затем хочет покинуть палату, утащив меня за собой, но я вырываюсь из его рук и падаю на колени рядом с Августиной. Женщина задумчиво тасует карты.

– Лео и Ева пропали, – выпаливаю я на одном дыхании. – Нам нужна ваша помощь!

– Какая помощь? – устало бормочет она, не поднимая головы и рассматривая карту фортуны, на которой красиво переливается золотое колесо.

– Эми, – окликает Адриан и косится на меня, намекая, что не стоит донимать женщину, если она не хочет разговаривать, ведь она все-таки здесь на лечении.

Однако у меня нет времени щадить чьи-то чувства.

– Вы должны рассказать о людях, вынудивших вас попытаться покончить с собой, – заявляю я поспешно, и Адриан растерянно хлопает глазами: он не в восторге, что я давлю на бедную Августину. – Кто они? Как контактировали с вами? Как вынудили взять в руки нож? Что говорили?

Смуглая ладонь Августины вздрагивает, и между нами на паркет приземляется карта суда, выпавшая из колоды.

– Мне нечего тебе сказать, Эми, – отвечает она равнодушно, точно робот, действующий по инструкции, – я… почти ничего не помню.

– Совсем ничего? Такого быть не может, – протестую я. – Маньяк преследует жертв перед смертью, оставляет послания и цифры на зеркалах, и приложение… вы сидели в «Пеликане»? Так?

Августина отводит взгляд, и темная челка, не заплетенная в косу, закрывает часть ее лица.

– Прошу вас! – взвываю я, хватая женщину за руку. – Я не хочу потерять Лео! На вас вся надежда! Как вас вынудили пойти на самоубийство? Ответьте, прошу! Я знаю, что они подливают некую сыворотку, чтобы сделать человека внушаемым, и вы тоже были под ней, верно?

– Дело не только в сыворотке, – произносит Агустина едва слышно и сминает карты в кулаке.

Я продолжаю отчаянно давить:

– А в чем? Вы сами решили себе глаза выколоть? Это же бред!

– Они знают то, чего не знают другие, – загадочно выговаривает Агустина, поднимая выпавшую из колоды карту. – Они знают, как тобой управлять. Знают твои секреты. И заставляют… покаяться.

– То есть вас шантажировали? – удивляюсь я. – Но чем? Что такого вы могли сделать?

– Это не имеет значения, Эми.

Она обреченно качает головой.

– Конечно, имеет, – злюсь я.

Адриан садится рядом на колено и кладет руку мне на плечо, поглаживая. Сначала я замираю, а потом слегка успокаиваюсь: теплые дружеские жесты парня всегда действуют на меня лучше валерьянки.

– Прости ее, – ласково говорит священник Августине. – Она в панике. Однако я тоже не понимаю. У тебя есть сын. Что бы ты ни натворила, как можно было решить покинуть этот мир и оставить Руслана одного? Когда он и так потерял отца. За что ты так с ним?

– Ты ни хрена не знаешь, парень, – рычит Августина. – Я бы в любом случае потеряла Руслана, он бы не стал больше разговаривать со мной.

– Почему? – удивляюсь я. – Что вы сделали?

Августина упирается взглядом в карты на полу и, не моргая, молчит – да так долго, что я начинаю сомневаться, находится ли она в сознании или разговаривает с нами в приступе лунатизма. У нее взгляд человека, который не в состоянии отличить сон от действительности и настоящее от прошлого.

Я с изумлением наблюдаю за этой женщиной, душа которой всегда была нараспашку, а с губ не сходила дерзкая улыбка, и не понимаю, что же могло до того сожрать ее изнутри, не оставив и грамма радости, – не могу понять, пока она не произносит:

– Отец Руслана… я помогла Затмению избавиться от него…

Из груди Августины вырывается хриплый, стонущий вздох.

– О боже, – одновременно восклицаем мы с Адрианом.

Августина смотрит на карты у себя в руках, поверх колоды лежит карта висельника.

– За что? – сипло спрашиваю я.

– Он был ужасным человеком, – расплывчато отвечает Августина. – Это все, что вам следует знать.

– Вы жили с этим бременем много лет, – напоминаю я. – Как же вас довели до самоубийства?

– Сначала сводили с ума, – шепчет Августина, словно боится собственных слов. Ее всю трясет. – Они постоянно напоминали мне о том, что я натворила, но обещали помочь освободиться, и сначала я даже слушала их, но с каждым днем они начинали давить на меня все сильнее и сильнее, пока я уже и в зеркало не могла на себя взглянуть без омерзения. Вы не знаете, каково это… Я должна была так поступить, должна была остановить своего мужа, но Руслан… он так любил его, безумно. И ужасно страдал, когда его отца не стало. Я никогда не расскажу ему правду об отце, я лучше погибну, чем расскажу такое, после чего мой сын пожалеет, что родился от этого человека… Но я… – Под гнетом тяжелых воспоминаний она обхватывает руками свою голову. – Эта бесконечная боль… боль, которая со временем превращается в угли и медленно тлеет, и вот уже кажется, что скоро погаснет окончательно, но каждый раз она вспыхивает вновь. Люди из приложения… они сводили меня с ума. Когда я опомнилась и попыталась избавиться от них, то они намекнули, что Руслан все узнает. А когда они подсыпали мне то вещество… не знаю, как объяснить, но после него кажется, будто ты самое ничтожное существо на Земле, ты ненавидишь себя, и с каждым днем они внушают тебе эту мысль все глубже, – желание очиститься, покаявшись в грехах, а потом… провал. Словно ты действовал по какой-то программе. Не могу объяснить. В голове