Исповедь дьявола - Софи Баунт

странно, что он так долго не трогал вора своего сына. Могу предположить только то, что он не знал о причастности Эрика Лисовского к похищению Марка. Он узнал об этом позже. Какова вероятность, что твоего отца просто подставили? И никого украсть он не приказывал. У Эрика ведь было много врагов. По словам Кальвадоса, Эрик был далеко не глупым человеком и не стал бы трогать сына криминального авторитета.

– Я об этом не подумала…

Сердце болезненно защемляет, и я виновато опускаю голову. Виктор по-отцовски хлопает меня по спине.

– Зря, – не щадит он меня. – Возможно, твой отец пострадал незаслуженно. Да и… то, что с ним сотворили, конечно, никто не заслуживает.

Я зажмуриваюсь, сдерживая слезы. Мы в темноте и можно порыдать в свое удовольствие, но сейчас я должна сосредоточиться, чтобы помочь Лео.

– Мне сказали, что палата Кровавой Мэри была здесь, – сообщает Виктор и достает из кармана отмычку.

Он принимается взламывать замок. Том носится под ногами хозяина, иногда поскуливая.

– Ты изучал обстоятельства смерти моих родителей, да? – интересуюсь я. – Бабушка мне лгала, или там действительно значится, что их убили бандиты?

– Бабушка не лгала.

– Но как это возможно?

– Легко. Их якобы убили и сожгли в гараже. На месте нашли их обугленные останки, и эксперты установили, что это тела твоих родителей. Возможно, экспертам заплатили, а возможно: тело твоего отца было сложно опознать, и, опознав тело Анны, эксперты схалтурили и просто написали, что второе тело принадлежит Эрику, раз уж он все равно исчез.

– Бедная мама… – уныло выдыхаю я, обнимая себе руками.

– Да и папа тоже, – замечает Виктор. – Я уверен, что его подставили, Эми.

Я чувствую, как на моем теле вздымаются волоски, как дрожат руки… Виктор вдруг делает шаг ко мне и сжимает пальцы на моем предплечье, ласково произнося:

– Спокойно, милая, не думай сейчас об этом, хорошо? Давай, пока я вожусь с гребаным замком, мы поговорим о чем-нибудь другом, ладно? – Он треплет меня за щеку, а затем возвращается к взлому. – Хорошо, что мы живем в наше время, да? О твоем отце будут заботиться. А раньше… здесь было хуже, чем в тюрьме. Возвращаясь к прошлой теме нашего увлекательного разговора, скажу, что над пациентами ведь издевался не только главный врач, но и обслуживающий персонал: санитары, сестры, надзиратели. Пациенты мало того, что жили в бедственных условиях, так еще и подвергались физическому и сексуальному насилию со стороны персонала. Их били. Морили голодом. Знаешь, сколько трупов закопано на территории клиники? Сотни!

Я смотрю на Виктора, который тараторит не затыкаясь, и осознаю, что таким образом он сам пытается отвлечься от мыслей о Еве, поэтому поддерживаю беседу:

– Как люди могут быть до того жестокими?

– Ну, кому не нравилось, увольнялись, думаю, а остальные были частью системы: либо потому что сами садисты по натуре, либо от безысходности и нужды в деньгах. Уверен, что за пределами клиники они казались чудесными людьми. Это некое раздвоение личности, своего «я». Как… – Он запинается, но затем выдыхает. – Как это произошло с Евой. У нее раздвоение личности, Эми. Так что я не могу назвать ее убийцей. Ева и Рената как бы существуют отдельно друг от друга: Ева, которая боится вида крови, и Рената, обожающая разные зверства – ее создало «Затмение», в этом им помогла психологическая травма Евы и ее жажда мести, справедливости. Рената живет лишь одной целью и ограничена в эмоциях, она воспринимает себя, как оружие тайного общества, карательный инструмент, а Ева не может остановить эту часть себя, потому что тогда ей придется столкнуться с прошлым, которое скрыто в памяти этой личности. Но… теперь Ева знает, что я натворил. И мне кажется, что если она вспомнит все, примет свое прошлое, то окончательно избавится от второй личности.

– Тогда я удивлена, что ты еще жив, – хмыкаю я. – Неужели Ева тебя простила?

Том облизывает мою руку, и я чешу его за ухом. Пес успел заскучать. Похоже, мы зря тратим время.

– Ева – удивительный человек, – восхищается Виктор, и у меня возникает ощущение, что он из тех мужчин, кто готов целовать даже следы своей возлюбленной. Он говорит о ней с обожанием: словно его Ева не просто девушка, а богиня мироздания. Виктор опечаленно добавляет: – Ева всегда знала, кто я и что сделал, ведь все хранилось в памяти Ренаты. И эта психопатка могла убить меня в любой момент, но не убила.

Из замка раздается щелчок, и дверь в бывшую палату Кровавой Мэри со скрипом отворяется. Виктор скрывается за ее порогом. Я тороплюсь за ним и вообще стараюсь держаться рядом, потому что пугаюсь каждого шороха в этом подвале ужасов.

Мы оба широко раскрываем глаза, когда оказываемся внутри просторной комнаты. В отличие от других палат, в этой есть письменный стол, книжный шкаф и окошко у потолка с решетками, под которым стоит кресло. Посередине комнаты толстый, громадный ковер с изображением… пеликана. Точь-в-точь с картинки в приложении!

– Обалдеть, – только и произношу я.

Виктор подсвечивает корешки ветхих книг. Среди них много религиозной литературы. На стенах с разорванными обоями, к нашему удивлению, есть кресты – я насчитала семь штук. На тумбочке перед кроватью растаявший воск.

– Мало того что у нее тут деревянные кресты, которыми можно больно кому-то врезать, так еще никто не боялся, что она подожжет палату, и оставлял свечи? – изумленно восклицаю я.

– Здесь кто-то был. Совсем недавно, – говорит Виктор, освещая полки. – На пыли отпечатались следы пальцев.

Он начинает осматривать палату, уделяя особое внимание стенам, на которых нацарапаны молитвы, отодвигает мебель.

– Если ее обвиняли в серийных убийствах, почему к ней было такое хорошее отношение?

– Она не казалась безумной, – отвечает Виктор, открывая ящики: из них выползает таракан. – Она была не просто какой-то сумасшедшей, а лидером секты, и умела воздействовать на людей, так что врачи ее уважали и побаивались. Говорят, она еще и гипнозом владела.

– Зачем же ее держали в психушке, раз она вполне адекватная? Могли сразу в тюрьму отправить.

– Не совсем так. Судебно-психиатрическая экспертиза показала, что обвиняемая страдает психическим расстройством, которое делает ее неспособной осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий, и что она нуждается в применении к ней принудительных мер медицинского характера. Однако не будем забывать, что есть вероятность фиктивности ее признаний. Насколько я понял, когда Марию Исаеву обвинили, обнаружив ее отпечатки на одном из трупов, она почти ни с кем не разговаривала, но и не отрицала свою причастность к убийствам. В медицинских документах сказано, что