Исповедь дьявола - Софи Баунт

грязными матрасами. К их каркасу прикреплены ремни для удержания буйных пациентов. Окон нет даже у потолка. Зато есть маленькое окошко на двери: с решеткой, чтобы врачи могли посмотреть, чем занимается опасный пациент, не открывая палату. Обои вздулись и полопались, куски торчат в разные стороны, создавая ощущение, будто стены поражены какой-то болезнью, вроде оспы, и кожа инстинктивно начинает чесаться от их вида.

Сомневаюсь, что особо опасных пациентов содержали в одной комнате, так что три кровати сюда принесли, видимо, в качестве лишней старой мебели. Еще в углу лежит коллекция жутких потрепанных кукол в детских платьицах, от вида которых у меня холодеет спина.

– А туалетов у них не было? – удивляюсь я, освещая помещение фонариком.

– Их водили в уборную строго по графику, – поясняет Виктор, проводя пальцами по трещинам в стене. – В палате не должно быть ничего лишнего, чтобы преступник не навредил ни себе, ни другим. Такая была политика начальства. Она и сейчас не сильно отличается: в отделении самых сложных пациентов не лучше, чем в СИЗО. Разве что интерьер поприятнее. Их палаты всегда запирают на ключ. Мебели там почти нет. Побродить таких пациентов не выпускают, тогда как остальные, не особо опасные, как ты уже заметила, могут спокойно передвигаться по коридорам, разукрашивать стены и гулять во дворе. Однако условия жизни, все же, и у местных безумных преступников улучшились. Особенно после скандала с прошлым главным врачом.

– А что было?

Из-под кровати выбегает мышь и прячется в норке на стене. Чудесно. Здесь еще и грызуны. То-то я запах мышиной мочи чувствую.

– До Иона пациенты содержались в ужасных условиях и вообще за людей не считались, – поясняет Виктор, разочарованно упираясь кулаками в бока, ведь в палате он так ничего и не нашел, зато чуть не укололся пальцем о старый шприц. – Над ними издевались и ставили опыты, ибо прошлый главный врач был помешан на изучении человеческого мозга, а еще был садистом и нарциссом. Убойное сочетание. В итоге он отправился в тюрьму.

– За нарушение норм содержания пациентов?

– Нет, он насиловал девушек под препаратами, ну или просто тех, кто ничего не понимал.

– Господи…

Я вновь окидываю взглядом палату, задерживаясь на царапинах в бетоне, явно оставленных человеческими ногтями, и на полопавшейся коричневой коже ремней, которыми сковывали пациентов. В ушах звучат отголоски криков… воплей тех, кто когда-то обитал в этих камерах, и кажется, что их ледяные пальцы смыкаются на коже, заражая и меня вечным страхом, чувством безысходности и одиночества – их эмоции словно наваливаются на меня грудой земли, погребая под клиникой вместе с ее замученными призраками.

Когда-то попасть в психушку было куда страшнее, чем на электрический стул.

Из транса меня выводит голос Виктора:

– До этого начальник клиники и вовсе покончил с собой, выйдя в окно. И с позапрошлым была проблема. Он сошел с ума, и сам стал пациентом. Персонал говорит, что не только подвал проклят, но и вся клиника. Крецу, конечно, с придурью, но еще неплохо держится, в отличие от его предшественников.

– Не так уж просто сохранять рассудок, проводя время в обществе людей, которые насиловали, убивали, мучили и жрали других… Никогда не понимала, зачем их содержать в клинике, – изрекаю я презрительно.

А потом вспоминаю свою курсовую работу про смертную казнь и начинаю понимать, почему Лео выступал за ее возвращение. Видимо, адвокат умудрился окончательно изменить мое мнение. Как отыщу его, сяду за изменение выводов в итоговой части работы. Смертной казни быть.

Я до спазма в руке сжимаю кулак, отгоняя мысли о Лео.

– А где их держать? – ухмыляется Виктор. – В тюрьме? Так они же ненормальные. К ним нужен особый подход. Ну и медикаменты, куда без них. Большинству из них не покинуть больничные стены до самой смерти, которая, к слову, обычно быстро приходит в таких учреждениях. Сейчас все довольно цивильно, права человека, все дела, а раньше это было отдельное психопатическое государство, где пациенты являлись расходным материалом. Общественный контроль лишь с недавних пор распространился на психбольницы. Раньше к этим людям относились, как к животным. Их судьба никого не интересовала, поэтому врачи проводили на больных эксперименты, их лечили жесткими методами: лоботомия; электрошок без анестезии; инсулинокоматозная терапия, когда большими дозами инсулина вводили в кому; препараты, превращающие тебя в овощ. Они и сейчас есть. От галлюцинаций я принимал только самые безопасные. Стараюсь вообще ничего не пить. Со временем научился свои видения контролировать, как бы странно это ни звучало.

– Кстати. – Я сажусь на корточки и рассматриваю безглазую гнилую куклу. – Как ты в органах-то оказался с шизофренией?

Виктор фыркает.

– Так о ней никто не знает. А из врачей мне помогал кое-кто из-за границы и наш славный Ион Крецу. Но я и сам многому с детства научился. Скажем, детектор лжи. Никто не сможет отследить по нему, лгу я или нет. Ты же видела, как я общаюсь с людьми на работе, как веду допросы. Я ношу маски, Эми. Просто с тобой решил быть настоящим. Мне нужно было твое доверие.

– И я благодарна тебе за это, – с легкой улыбкой киваю я.

Виктор тянет меня за руку из палаты, следя, чтобы я не споткнулась о ступеньку.

– Я забыл выразить тебе сочувствие насчет отца, солнце, – опоминается Виктор, целуя меня в макушку. – Мы с Кальвадосом вчера пытались пообщаться с Эриком, но он делал вид, что нас не видит, хотя Владик был его сокамерником когда-то, они близко знакомы. Однако не волнуйся. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Лис придет в себя. Я говорил с Крецу, и он считает, что это вероятно.

– А ты в курсе, почему мой отец и Ион когда-то подрались? Кальвадос это упомянул, но причины не знает.

Я крепко сжимаю локоть Шестирко обеими руками. После историй об издевательствах над пациентами, проклятых коридорах и самоубийствах врачей, мне в каждом углу мерещатся призраки.

– Знаю, – усмехается Виктор. – Твой отец соблазнил жену Иона.

– Ого… – громко поражаюсь я, забывая обо всех полтергейстах.

– Это было еще до отношений с твоей матерью, насколько мне известно, – добавляет Виктор. – Потом Эрик встретил Анну и угомонился. Кальвадос говорит, что твой папуля тот еще ловелас.

– А еще безбашенный идиот, – бурчу я. – Иначе бы не украл ребенка у мафиозного босса.

– В этой истории есть интересный нюанс. Твой отец якобы погиб почти восемнадцать лет назад. Однако Марка убили раньше. Получается, что Лев Гительсон какое-то время не трогал твоего отца, а учитывая, что он был вспыльчивым человеком и избавился от того, кто убил Марка почти сразу,