Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Прогулом считалась неявка на работу в течение не менее половины рабочего дня. Взыскания за прогул не полагалось, «если неявка на работу произошла вследствие лишения рабочего свободы, по внезапному разорению от несчастного случая, вследствие пожара, разлива реки, болезни, лишающей возможности отлучиться из дому, и смерти или тяжелой болезни родителей, мужа, жены и детей». Нарушением порядка признавались, в частности, опоздание на работу или самовольная «отлучка с нея», нарушение установленных правил противопожарной безопасности, несоблюдения в фабричных помещениях «чистоты и опрятности», «нарушение тишины на работах шумом, криком, бранью, ссорою или дракою», «непослушание», «устройство недозволенных игр на деньги». Взыскание за «отдельное нарушение порядка» не должно было превышать одного рубля. Взыскания, наложенные по вышеназванным трем основаниям, не должны были превышать в общей сложности одной трети причитающегося заработка.

Рабочий фабрики Кенига, опоздавший более чем на 30 минут, мог быть не допущен к работе до первого перерыва («завтрака»). Взысканию за прогул подвергался не явившийся на предприятие в течение не менее семи часов «без уважительных причин». Рабочий подвергался взысканию, если явился на работу с опозданием без уважительных причин, за «небрежное обращение с машинами и несвоевременную смазку их маслом», «принесение на фабрику и имение при себе спичек», курение, «приход на работу в нетрезвом виде и принесение на фабрику и имение при себе водки, пива и других опьяняющих напитков».

Взысканию «как за непослушание» рабочий подвергался, например, если по своей инициативе начинал снимать и надевать на машины ремни (для этого назначались специально). Или что-либо в ней «исправлять», решил всего лишь потрогать машину, к которой приставлен другой рабочий. Или при выходе с фабрики оказал сопротивление при обязательном осмотре сторожами. За кражу виновный увольнялся незамедлительно и передавался в руки полиции.

Взыскание налагалось «за несоблюдение чистоты и опрятности» – это касалось вида машины и незамусоренного пола под ней.

Если рабочий заболевал или у него имелись «другие уважительные причины», он обязан был проинформировать об этом мастера, который выдавал заявителю «пропускную записку». Если этого не происходило, виновный в нарушении данного правила подвергался взысканию за самовольную отлучку.

Относительно прав рабочих на фабрике Л.Л. Кенига: «Все рабочие, состоящие под ведением мастеров и подмастерьев, в случае каких-либо неправильных требований со стороны последних приносят жалобу хозяину фабрики, а в случае отсутствия его заведующему фабрикою, от которого немедленно получают удовлетворение, если жалоба заслуживает уважения».

Если штрафы за нарушения зашкаливали одну треть заработка, заведующий фабрикой имел право расторгнуть с рабочим договор найма. Одновременно рабочему предоставлялось право обжаловать это расторжение по суду. Все взыскания записывались и в расчетную книжку рабочего, и в фабричную так называемую «шнуровую книгу», которую администрация обязана была предъявлять фабричным инспекторам по первому их требованию.

Таким образом, обязанности рабочих и причины взысканий достаточно объективны, в них – даже при всем желании – не найти того, что можно было бы квалифицировать как «ущемление прав». «Штрафные пункты» перечислялись в расчетных книжках рабочих.

На практике могли «закрепляться» и другие виды штрафов. Если верить рабочим-информаторам Г.В. Плеханова, то на фабрике Л.Е. Кенига в 1878 г., «несмотря на очевидное даже для рабочих невежество фельдшера, они обязаны были лечиться у него, под страхом штрафа за попытку получить более полезный совет на стороне. <…> Если хозяин не приезжал ко дню расчета, и рабочие осведомлялись, когда же они получат „жалованье“, они подвергались новому штрафу. Штрафовали… за местоимение „ты“, употребленное в разговоре с мастером… Несмотря на то, что плата была поштучная, за каждый прогульный день рабочий должен был проработать 2 дня бесплатно»[962].

Для части рабочих второй половины XIX в. и позднее причины всех взысканий могли уложиться в понятие «несправедливость» (что прослеживается в воспоминаниях рабочих, опубликованных начиная с 1920-х гг.).

Если быть объективным, то работниц фабрики Кенига штрафовали в том числе и заслуженно. Так, в правилах внутреннего распорядка предприятия (1894 г.) ясно прописывалось: «Работницы предупреждаются, что опасно расплетать и заплетать волосы, пока машины в ходу». Но вот одна из работниц вспоминала: «Сплошь и рядом, когда работница попадала волосами в машину, ее мастера штрафовали на 50 копеек. Особенно доставалось от них девушкам и девочкам-подросткам. А сколько унижений надо было претерпеть, умоляя мастера не штрафовать».

Количество оштрафованных на фабрике Кенигов в целом равнялось среднему проценту таковых по Петербургу – более 80 %, а относительно размеров штрафов наблюдался их рост: за последнее десятилетие позапрошлого века – почти вдвое.

По закону наложенные на рабочих денежные взыскания должны были обращаться «на составление особого при каждой фабрике капитала, состоящего в заведывании фабричного управления». И капитал этот мог расходовать с разрешения фабричной инспекции «только на удовлетворение нужд самих рабочих»[963]. Например, на выдачу пособий рабочим в особых случаях: при потере трудоспособности, на похороны члена семьи и др.

О порядке расчетов. В упомянутых уже выше правилах внутреннего распорядка 1894 г. указывалось в том числе, что «рабочий обязан при расплате проверить сумму получаемых им денег при самом их получении, после чего никакие претензии за недочет и т. п. не принимаются уже в уважение». В связи с этим один инженер-механик писал в 1893 г., что часто на вопрос, правильно ли производится расчет, ему приходилось получать ответы: «Я неграмотный…» или: «Смотрите в книжку, там написано».

Условия жизни работающих на фабрике Кенигов были типичны для того времени. По официальному отчету, на фабрике для женатых были выделены «отдельные помещения», незамужние проживали в «больших комнатах» по 15-20 человек в каждой[964].

Живший с 1895 г. в Волынкиной деревне рабочий вспоминал, что помимо рабочих бумагопрядилен здесь жили также путиловцы и грузчики торгового порта. Текстильщики жили артелями, чаще всего по признаку землячества. Многие, в основном «беднота», жили в так называемом «Борисовском доме» № 3 (более известном за Нарвской заставой как криминальная «Борисовская лавра»), причем так: «Кто первый приходил, тому и доставалась койка». Электричества в деревне не было, за водой ходили к водокачке[965].

Приехавшие на заработки в район Нарвской заставы обычно селились там, где проживали их коллеги по профессиям. Текстильщики фабрики Кенига и Екатерингофской бумагопрядильни – в Болдыревом переулке и Волынкиной деревне.

Другая причина поселения приезжих в Волынкиной была в экономии времени и денег на дорогу до предприятия и возможность в обеденный перерыв сходить домой.

Среди частных квартир особую категорию составляли казенные квартиры и комнаты, сдававшиеся рабочим в поднаем от завода или фабрики. По выделению правлением предприятия определенной суммы на аренду жилья специальная комиссия заключала с частными владельцами квартир договоры на аренду с оплатой квартиры заводом в случае сдачи ее рабочему данного завода. «В этом случае рабочий не платил за жилье из наличных денег ничего