Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Специальной лаборатории при фабрике, где контролировалось бы качество ниток, не было. Периодически часть готовой продукции отсылали на экспертизу в Англию.

Первая мировая война внесла определенные коррективы в деятельность фабрики. В 1916-1917 гг. 2-я Ниточная фабрика выполняла специальный заказ Петроградского окружного военно-промышленного комитета – обточку чугунных отливок корпусов 90-мм снарядов и крышек к ним.

На фабрике работало много женщин.

«В 1912 году пришла я на Лифляндскую улицу. За длинным забором дымилась высокая труба фабрики Кениг. <…> Подошла я к воротам, а здесь уже стояла толпа молодых девушек, пожилых работниц. Все кого-то ждали. Наконец, показалась обрюзгшая фигура англичанина. Он вышел, чтобы выбрать несколько новых рабочих.

– Меня, меня возьмите, – послышались возгласы со всех сторон.

К англичанину потянулись десятки рук. Посчастливилось мне тогда. Англичанин заметил меня, четырнадцатилетнюю девочку, подозвал к себе и, коверкая русский язык, спросил:

– Грамотная?

Быстро прошла я осмотр и сразу меня направили работать в крутильный отдел»[974].

Стремились поступить на работу на то предприятие, где уже работали их ближайшие родственники – те могли «похлопотать».

Бывшие работницы 2-й Ниточной фабрики в своих воспоминаниях утверждали, что «завтрак работница не имела право с собой принести, а если замечали на машине кусок хлеба, то выбрасывали в окно. На обед ходили в круглое здание [бывшее газохранилище. – В. Х.], куда до работы заносили свой завтрак и там съедали свой хлеб, запивая из ржавого бака кипятком»[975].

Во время рабочего дня, чтобы попасть в «ретираду» (т. е. туалет), надо было взять у мастерицы номерок, и только после того, как он сдавался, отпускалась следующая работница. Кроме этого, уходя в туалет, надо было повесить свой передник: по нему проверяли, сколько времени отсутствовала женщина; за длительное пребывание в «ретираде» можно было получить от мастера «взбучку».

Рабочие 2-й Ниточной фабрики были застрахованы. В случае смерти от несчастного случая, если он произошел не по «умышленной неосторожности», семье рабочего страховое общество должно выплачивало 100-дневный средний заработок, при тяжелом увечье – 150-дневный, при временной нетрудоспособности (от несчастного случая) – 50-дневный.

Чтобы не оказаться уволенной, женщины скрывали и свою болезнь (можно было сразу получить расчет или после выздоровления), и свою беременность (могли дать расчет). «Случалось, работницы рожали у машин. Помощь хозяев в таких случаях заключалась в том, что выдавали роженице 3 аршина бязи завернуть ребенка, да пятнадцать копеек на извозчика. По болезни же ничего не платили»[976].

Спецовок или специальной рабочей одежды для рабочих не предусматривалось. Руководство относилось к этому так: одеваться и обуваться «кто во что может и во что хочет». Кое-кто одевался на «английский манер». Красильщики, работники прядильного и иных цехов, где поддерживалась температура не менее 24 °С, во время работы одевали хлопчатобумажные штаны и рубашки на голое тело.

В фабричной «Книге замечаний» 7 января 1913 г. фабричный инспектор записал: «При посещении приемного покоя мною обнаружено, что врач посещает последний три раза в неделю». При количестве работающих на предприятии свыше 1000 человек врач был обязан посещать фабрику ежедневно.

В 1913 г. при фабрике создали больничную кассу. Иногда рабочие получали из нее пособия по суду. Средства на пособия составлялись из взносов всех рабочих и владельца предприятия (2/3 от суммы взносов рабочих). Во избежание использования средств кассы не по назначению (например, на поддержку бастующих, что имело место) все деньги кассы хранились у владельцев.

На 2-й Ниточной фабрике в 1910-1914 гг. зарплата в 70-80 коп. в день или 18-20 руб. в месяц считалась самими работницами «хорошей». Средняя зарплата женщин составляла от 8 до 12 руб. в месяц, новичков-подростков – от 3 до 7 руб.

Н.А. Иванова считает, что в период 1907-1914 гг., когда в промышленность приходило достаточное количество не подготовленных профессионально, а поэтому вынужденных обучаться в ходе самого процесса производства, штрафы были способом заставить рабочих не допускать брака в работе. Вычеты штрафных денег за некачественный труд рассматривались как один из способов дифференцированной оплаты труда, преодоления уравниловки, повышения качества производимой продукции и профессионального мастерства рабочих. В 1913 г. в Петербургской губернии 55 % штрафов взималась за неисправную работу, 29 % – за прогул и 16 % – за нарушения порядка[977].

В период Первой мировой войны существовала так называемая «военная приплата» за дороговизну. Рабочие ежемесячно получали, например, в 1915 г. от 10 до 55 коп.

Условия повседневной жизни рабочих были тяжелыми. Например, работница 2-й Ниточной фабрики Филиппова жила вместе с тремя подругами в девятиметровой комнате, у каждой был свой «угол», и платили они по 4 руб. в месяц (при заработке в 12 руб.). Кухни не было, ибо она также сдавалась внаем («забита до отказа»)[978].

«…Я жила в углу на кухне, окно которой выходило в коридор, у меня стоял сундук, на котором я и проводила время и днем и ночью»[979].

Углы у окон стоили дороже, чем у печки. Самыми худшими углами считались находившиеся в подвале и на чердаке.

Встречались «каморки». Под ними понимались помещения без окон (поэтому каморки не считались комнатами), отгороженные от основного помещения тесовой перегородкой. Как правило, каморки выделялись за печкой.

В 1912 г. семья работника фабрики В. Корнилова снимала 11-метровую комнату в полуподвальном этаже дома на углу Обводного канала и Эстляндской улицы за 14 руб. в месяц; заработок двух взрослых в этой семье составлял 40 руб. Тридцатью годами ранее съем комнаты «в одно окно» на Обводном канале стоил около 8 руб.

Плата за жилье вносилась вперед, в начале месяца.

В 1912 г. один из столичных врачебно-полицейских инспекторов писал губернатору А.В. Адлербергу о жилищных условиях в участке № 3 Нарвской части, куда входила Лифляндская, Молвинская и Сутугина улицы: «О вентиляции и чистоте жилых помещений понятия нет: везде и всюду – грязь и вонь. Выгреба отхожих мест, помойные ямы всегда переполнены, почва пропитана всевозможными отбросами, и, при полном отсутствии какого-либо дренажа, эти отбросы представляют скопища грязи вокруг зданий. К довершению бед – жители участка не имеют хорошей воды для питья, а употребляют воду рек Емельяновки и Таракановки, которая по анализу признана решительно негодной для внутреннего употребления»[980].

Новым в стачечном «движении» на 2-й Ниточной фабрике было неучастие в забастовках категории, которая впервые встречается в истории предприятия, – студенчество. В № 58 «Правды» за 1912 г. читаем: из 1200 бастующих «работает лишь 14 штрейкбрехеров. В числе их несколько практикантов-студентов, тем самым отнимающих кусок хлеба у рабочих. Уж на кого другого, а на студенчество, имеющее за собой много хорошего прошлого, являющееся одним из передовых слоев общества и понимающее истинное положение дел, эти люди, идущие рука об руку с эксплуататорами,