Двор призрачных сердец - Элис Нокс

Улыбка стала хищной.

— Тебе есть за что стараться. Ради любви стараются сильнее всего.

Что-то взорвалось в груди — ярость, отчаяние, надежда — всё вместе.

Я рванула вперёд с криком.

***

Первый удар — правый клинок к горлу, быстрый, рассчитанный убить за секунду.

Палка взлетела, отбила — движение было ленивым, почти презрительным. Металл звякнул о дерево жалким звуком.

Я не дала ему времени на контратаку. Развернулась всем телом, вложила силу в удар левым кинжалом к рёбрам — туда, где между костями больше всего места, где лезвие войдёт легче.

Палка опустилась, заблокировала удар с той же небрежной грацией.

— Неплохо, — заметил он спокойно, голос оставался ровным, словно мы действительно танцевали, а не сражались. — Скорость хорошая, переходы чистые. Кто учил? Изабелла?

Я не тратила дыхание на слова.

Атаковала снова — серию быстрых ударов, правый-левый-правый-левый, меняла высоту, угол, цель. Горло, рёбра, бедро, снова горло. Пыталась сбить его ритм, найти хоть одну брешь в его защите.

Он отбивал каждый удар этой проклятой палкой. Не напрягаясь. Не ускоряя дыхания. Будто играл с ребёнком, который только учится держать оружие.

— Техника классическая, — продолжал он, отступая по кругу. Каждый шаг рассчитан, выверен до миллиметра. — Школа старая. Удар-блок-контратака. По учебнику. Предсказуемо до скуки.

— ЗАТКНИСЬ! — крик разорвал горло.

Я ударила к его лицу изо всей силы — правый кинжал нацелен прямо между глаз.

Он наклонил голову. Лезвие просвистело мимо так близко, что срезало несколько рыжих прядей. Они закружились в воздухе, упали в грязь, мгновенно промокли.

— Ближе, — похвалил он, и в голосе не было насмешки. Искреннее восхищение. — Намного ближе. Но всё ещё недостаточно, красавица.

Ярость взорвалась белым пламенем. Я забыла о технике, о контроле, обо всём, чему учила Изабелла и наставники годами. Просто атаковала — резала воздух клинками, кружилась, наносила удары откуда могла, куда могла, лишь бы достать его хоть раз.

Хоть. Один. Раз.

Он уходил от каждого удара. Больше не блокировал — просто двигался. Скользил под ливнем, будто танцевал с невидимым партнёром под музыку, которую слышал только он. Шаг влево, разворот корпусом, прыжок назад, наклон.

Грация хищника, что играет с добычей перед тем, как убить.

Лёгкие горели огнём. Каждый вдох давался всё труднее. Мышцы наливались свинцом, отказывались слушаться. Дождь заливал глаза, смешивался с потом, слезами бессильной ярости.

А он даже не запыхался. Дышал ровно и спокойно.

— Знаешь, в чём твоя главная проблема? — голос оставался почти задумчивым, философским, словно мы обсуждали теорию за бокалом вина. — Ты сражаешься эмоцией. Гневом. А гнев — худший советчик в бою. Он делает тебя слепой, предсказуемой, уязвимой.

— ТЫ МОЯ ПРОБЛЕМА! — выкрикнула я, нанося очередной удар, который он снова избежал. — Ты и все фейри в Подгорье!

— Грубо, — усмехнулся он. — Но интересно. Мне нравится.

И тогда он двинулся.

Впервые с начала боя — атаковал сам.

Палка взлетела быстрее, чем я успела среагировать. Ударила по правому запястью — не сильно, но точно. Прямо в нерв, что шёл от локтя к пальцам.

Боль взорвалась молнией, пронзила руку до самого плеча. Пальцы разжались непроизвольно, и клинок вылетел, упал в грязь с глухим чавканьем.

Я отскочила назад, перехватила левый кинжал в правую руку. Рука дрожала — от боли, от усталости.

Лис остановился. Опустил палку. Посмотрел на меня сквозь завесу дождя.

— Последний шанс, красавица, — голос стал серьёзнее. — Сдавайся. Иди домой в свою Цитадель. Забудь эту глупость. Ты хорошо дралась, но этого недостаточно.

Дыхание вырывалось рваными всхлипами. Каждая клетка тела кричала «хватит», требовала остановиться.

Но я не опустила оружие.

— Пока ты жив и продолжаешь лгать — никогда, — выплюнула я сквозь стиснутые зубы. — Отвратительные создания! Красивые маски снаружи, гниль внутри! Вы — монстры!

Что-то изменилось в его лице. Ухмылка исчезла, стёрлась, как дождь смывает рисунок с песка. Серебряные глаза потемнели до цвета грозовых туч.

— Всё, — произнёс он тихо, и в этой тихости была опасность, что заставила инстинкты завопить «беги». — Хватит играть в поддавки.

Он двинулся — стремительная атака, как бросок кобры.

Палка взметнулась, описала размытую дугу. Я попыталась отбить, но он был быстрее. Удар пришёлся по кинжалу, выбил его из ослабевшей хватки прежде, чем я поняла, что произошло.

Второй клинок упал в грязь.

Безоружна.

Но я не сдавалась.

Бросилась вперёд с голыми руками, вложила в удар кулаком всю оставшуюся силу, всю ярость, всё отчаяние последних трёх недель.

Попала.

Костяшки врезались в его челюсть с хрустом. Боль взорвалась в пальцах, а его голова дёрнулась в сторону. Кровь брызнула из рассечённой губы.

Он споткнулся. Сделал шаг назад.

Секунда триумфа.

Я откатилась, руки нашли клинки в грязи, схватили их.

Вскочила на ноги, развернулась, ударила снова — и лезвие скользнуло по его щеке. Неглубоко, но кожа лопнула. Тонкая красная линия появилась от скулы к подбородку. Капли крови смешались с дождевой водой.

Он замер — совершенно неподвижный.

Поднял руку, коснулся щеки. Пальцы вернулись красными.

Посмотрел на кровь. Потом на меня.

Медленно, очень медленно повернул голову. Отбросил палку в сторону. И пошёл вперёд — без оружия, голыми руками, движения текучие, неумолимые, как надвигающийся прилив.

Я ударила — он блокировал предплечьем, толкнул меня ладонью в грудь. Такой силой, что сбил с ног. Я полетела назад, ноги поскользнулись на мокрой грязи. Упала тяжело, неловко. Грязь хлюпнула и облепила спину, волосы, затекла за воротник холодной массой.

Он уселся сверху, колени прижимали бёдра к мокрой земле, руки схватили запястья так крепко, что по пальцам побежали мурашки от онемения. Навис грудой мышц, что проступали под влажной рубашкой.

Дождь лился безостановочно, превращая мир вокруг в размытую акварель серого и чёрного, где границы между небом и землёй стирались. Вода стекала по его лицу, капала с подбородка прямо мне на щёки, смешиваясь с моими слезами — хотя я отчаянно пыталась убедить себя, что это только дождь, только проклятый холодный дождь.

Он смотрел на меня сверху вниз — мокрые рыжие пряди прилипли ко лбу и щекам, обрамляя лицо тёмной медью. Из рассечённой губы и щеки сочилась кровь, растекалась тонкой алой струйкой, смешивалась с дождевой водой.

И улыбался.

Эта проклятая, вечная, насмешливая улыбка, что, казалось, никогда не покидала его губ.

— Сдаёшься? — голос прозвучал почти нежно, с той мягкостью, что была опаснее любой