Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

заморскую торговлю и страхование от пожара215. «Застраховать» означало буквально «взять на себя чей-либо страх либо отдать кому-либо на страх»: страх за деньги делегировали специальному обществу.

Рационалистическая логика безопасности, стремление «укротить непредсказуемость (контингентность) будущего»216 сосуществовали с потребностью во «внутренней» безопасности. Эта динамика была во многом обусловлена и сопровождалась интенсивным и постоянным трансфером понятий из Западной Европы. Для поисков «истинного», то есть внутреннего покоя, особое значение имело восприятие в России (как в оригинале, так и в переводах и компиляциях) пиетизма217 и западного спиритуализма в целом. «Сладостный покой» (süße Ruh), жизненный идеал и естественное стремление души в пиетизме, стал известен в России по переводам «Четырех книг об истинном христианстве» (1610) Иоганна Арндта218. Пиетистские идеи были восприняты и распространялись в том числе святителем Тихоном, епископом Задонским (1724–1783). Феноменальная популярность (вскоре опубликованных) посланий и писем Тихона сыграла важную роль для религиозного возрождения и нового этапа в развитии религиозного спиритуализма в России XIX веке219. Далее, немецкий покой (Ruh(e), воспринятый из духовной традиции в светской литературе Германии (самое известное у Гёте – «На всех вершинах / Покой»), повлиял и отраженным светом на русскую светскую литературу, в едва ли не последний раз у Михаила Булгакова в финале «Мастера и Маргариты».

В официальном церковном дискурсе XVIII века, как в цитированном выше слове Феофана Прокоповича, поначалу интерпретировали новые понятия через «симфонию» светского и сакрального. Кесарю требовалось отдавать кесарево, а именно «внешний» покой. Проповеди упоминали взаимозависимость между «покоем общественным» и «покоем душевным», между гражданином и христианином: «Одно без другова быть не может: но притом одно другова есть основанием»220. «Покой общий» провозглашался функцией, которую общество – как в светском смысле, так и церковная экклесия – делегирует правительству (государству): «Церковь некоторым образом вручает себя великих государей покровительству», «правительства бо общаго труды нам снискивают покой: его промыслом наша утверждается безопасность, и под его сению мы сладко опочиваем»221.

В этом своеобразном общественном договоре церковь относила внутренний покой/безопасность к своей компетенции. Внутренний покой определялся как «не покой праздный», но «состояние <…> котораго ничего на свете нет дороже, по тому особливо, что он (покой. – Д. С.) нас […] прямо приводит и к вечному покою»222. В полемике с гедонизмом Просвещения провозглашалось, что состояние внутреннего покоя несовместимо со светским преуспеянием, наоборот, «в нещастии человек от всего того (искушений. – Д. С.) безопасен»223.

В дискурсе светского общества, представленного в литературе, покой все еще оставался ключевым понятием, однако со второй половины века он получил новое содержание в духе стоицизма и в связи с новой моделью «философической» жизни. Покой стал составной частью морального учения и занял центральное место среди добродетелей эпохи. В такой интерпретации он был созвучен умеренности, равновесию и равнодушию. О его обретении уже тогда размышляли в физиологическом ключе – так началась далекоидущая медикализация понятия224.

Перемены семантики внутренней безопасности в XIX веке

К концу XVIII века это семантическое поле изменилось под воздействием сентиментализма и романтизма. Так же, как и во времена Смуты двумя столетиями ранее, бурная эпоха Французской революции и Наполеоновских войн расставила новые акценты в понятиях о безопасности. Эпохальные перемены в истории покоя связаны с переменой знака с минуса на плюс: Николай Карамзин подчеркивал, что «Письма русского путешественника» (1791–1792) обязаны своим рождением «беспокойству сердца человеческого» – калька французской l’inquiétude225. Мертвая тишина, тоже, очевидно калька с французского (silence mortel или silence du tombeau), выступала у Карамзина теперь, напротив, как абсолютный негатив.

Еще до того А. Н. Радищев объявлял в оде «Вольность» (1783) последнюю противоположной покою, снабженному характерным предикатом «рабского»: «Покоя рабского под сенью / Плодов златых не возрастет»226. Последствия французской вольности между тем, ввергшие Европу в четверть века непрерывных войн, заставили многих – в том числе переменившегося Карамзина – вернуться к официальному пониманию покоя, понимая под ним прежде всего мир и поддержание социального порядка227. Покой попал таким образом в политическое поле, став одним из ключевых понятий лексикона традиционалистов и красной тряпкой для либералов.

Что касается покоя внутреннего, с кризисом ценностей Просвещения исчезло представление о том, что «спокойное» счастье суть «нормальное», естественное состояние человека228. «Непокой», наоборот, продолжал набирать очки, будучи поставлен крайне высоко в жизненном идеале романтизма, – как в хрестоматийном «Парусе» (1832) Михаила Лермонтова:

Увы! Он счастия не ищет, —

<…> А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой.

В целом диалектика покоя и его противоположностей так или иначе все еще оставалась ключевой и в светской литературе229, и в религиозном дискурсе. Покой/тишина оказался в прямой связи с идеологией Священного союза (1815), который должен был поставить отвоеванные у Наполеона «покой и благополучие народов» Европы на новый духовный фундамент. Это касалось даже знаменитой рождественской песни «Тихая ночь (Stille Nacht)», первоначально сочиненной для коронованных глав Священного союза230. Один из ведущих церковных интеллектуалов эпохи, митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1782–1867), интенсивно разрабатывал понятие покоя и даже написал отдельное сочинение («О покое»). Источниками ему послужили труды отцов церкви, древние, но равно и современные немецкие и французские мистики231. Этот интерес следует рассматривать в контексте религиозного возрождения, направленном в первую очередь на «реабилитацию» иррационального, созерцательного после борьбы XVIII века с «суеверами» и «забобонами», в том числе переоткрытие православного исихазма, производимого от греческой hesychia – «покой/тишина». Но и нецерковный мистицизм этой эпохи активно разрабатывал понятие покоя – прежде всего активно действовавшие в России вплоть до официального запрета в 1822 году масоны: «Тишина и покой суть одно <…> это венец и начало всякого творения <…> Покой полон жизни и суть сама жизнь…» – говорил один из братьев в московской ложе в 1819 году232.

С угасанием духовного подъема Александровской эпохи и кризисом системы Священного союза карьера понятия покоя неудержимо идет по нисходящей. Политизация понятия с закреплением его в консервативном лагере определила его судьбу в Николаевскую эпоху. Тишина стала синонимом застоя России при Николае I, что отчетливо видно в бестселлере маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году»233. В неподцензурной русской литературе у А. И. Герцена покой превратился в характеристику приверженцев уже отжившего свое порядка: «…как все благоразумные люди, больше успеха любил безопасность и больше торжества ума и разума – покой»234. На новых ментальных картах европейского пространства по мере того, как выкристаллизовывалось современное понятие Запада235, (мертвая) тишина и покой стали приписываться Востоку/Азии236. Свободу, прогресс, демократию, Запад отождествляли, наоборот, с шумом и непокоем. Эпоха Великих реформ в России была провозглашена в широко разошедшихся строчках Некрасова: «В столицах шум, гремят витии… А там, во глубине России, – Там вековая тишина» (1857). В социальном отношении новый активизм ассоциировался с зарождавшейся интеллигенцией, общественностью, тогда как пассивность – с «безмолвствующим» народом237.

Историзированный теперь покой олицетворял «старую» Россию эпохи крепостного права и ее протагонистов. Большой эффект возымел здесь «Обломов» Ивана Гончарова (1849–1858) и ставшая притчей во языцех «обломовщина» из хрестоматийной критической статьи о романе авторства Николая Добролюбова: покой/тишина в романе эксплицитно приравнивались к «смерти души».

Не заставила себя ждать и конкуренция в понятийном поле: в ставшем теперь интеллигентским литературном русском языке получило распространение спокойствие – своего рода облегченная версия покоя. Это развитие демонстрирует дальнейшую медикализацию и сциентификацию семантического поля с возникновением психологии. Тогда как основное с той эпохи в современном русском языке понятие безопасности имеет в виду исключительно безопасность внешнюю, даже если речь идет о личной безопасности.

Покой интеллигенция более не считала «страховкой» от экзистенциальных страхов: в одноименном рассказе (1911) популярного автора эпохи, Леонида Андреева,