Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

государствами был основой спокойствия, поэтому официальная риторика прославляла внешнюю политику миролюбия. Войны с этой точки зрения велись только для обороны или для восстановления спокойствия и безопасности. В связи с заключением мира с Османской империей в 1775 году профессор Московского университета Иоганн Готтфрид Рейхель сформулировал это по-немецки так: «Es war keine Begierde Eroberungen zu machen, welche Unsere Große Monarchinn zu diesem Kriege nöthigte; nur die Sicherheit Ihrer Staaten, nur ein dauerhafter Frieden waren Ihre höchsten Absichten»158 («К этой войне нашу великую правительницу вынудила не жажда завоеваний, а только безопасность ее владений, лишь прочный мир был ее главным намерением») (пер. с нем. – Д. С.). Мир этот должен был принести «тишину и спокойствие», о чем и было заявлено в императорском манифесте об окончании войны159.

В правление Александра I (1801–1825) и в годы Наполеоновских войн доминировал топос восстановления утраченного мира160. Созыв ополчения Александром I в 1806 году был направлен на «возстановление благословенной тишины и спокойствия»161. Стремление к миру перерастало в надежду на его прочность и стабильность162. Вслед за провалом усилий монарха по «восстановлению спокойствия и целостности союзных с Нами держав» и в связи с опасностью, угрожавшей со стороны Франции163, последовали меры по обеспечению и внутригосударственного спокойствия. В 1807 году Александр I повелел образовать комитет, который должен был карать за преступления «противу общего спокойствия и безопасности». Источником всех зол Александр I объявлял «коварное правительство Франции», которое разрушило «всеобщее спокойствие». Особые меры принимались против проживавших в Российской империи французов164.

Манифесты Александра I в военные годы писал его государственный секретарь и будущий министр народного просвещения адмирал Александр Шишков, использовавший религиозный слог с напоминавшими молитвенные формулировками: «Он (Господь. – И. Ш.) низпошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину»165. В императорском манифесте Шишков называл Наполеона и Францию «враг общего спокойствия, враг России»166. Кампанию Наполеона 1812 года в России он описывал как попытку «потрясти спокойствие великой сей Державы»167. Россия же, напротив, «желает только спокойствия и тишины каждому и всем», как было заявлено в императорском манифесте в 1812 году после вторжения наполеоновских войск на территорию России168. Новый рекрутский набор и созыв ополчения в 1812 году должны были создать основы «для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия169. В то же время воззвание Святейшего Синода напоминало о том, что даже времена мира не принесли покоя170. Высшая духовная инстанция апеллировала к готовности верующих взяться за оружие словами: «Не щадите временного живота вашего для покоя церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое»171.

С восстановлением между Францией и Российской империей в 1814 году мира связывали надежды на гарантии «каждого народа безопасности, всеобщего и продолжительного спокойствия»172. На внутренней территории империи населению были отданы распоряжения сдать оружие, что означало восстановление государственной монополии на насилие и «водворение тишины»173.

Межгосударственный мир и согласие держав считались основой для спокойствия и безопасности каждой из стран в отдельности174. Эта часто выражавшаяся надежда получила новую интерпретацию в форме Священного союза, заключенного в 1815 году между Пруссией, Российской и Австрийской империями. «Трактат братского христианского союза»175 провозглашал единство «народа христианского» и следование христианским заповедям как единственную основу прочного мира176. Провозглашая идею христианско-универсалистских основ политики в будущем, Союз нивелировал разделение между внутренней и внешней безопасностью177. Отныне державы должны были позаботиться не только о безопасности границ, но и о защите легитимного порядка в союзных странах. Новая доминанта христианских принципов проявилась и в изгнании ордена иезуитов из Российской империи. В 1815 году Александр I объявил, что иезуиты подвергают опасности православную церковь, на которой как «на твердом и непоколебимом камени, почивает тишина и благоденствие тьмочисленного под Скипетром Нашим народа»178. Наконец, манифест на Новый, 1816 год по завершении войны провозглашал, что «безопасность людей» в конечном счете может быть достигнута «в едином страхе Господнем»179. Недавняя война («ужасный пример») приводилась в манифесте как доказательство тому, что светское внутригосударственное устройство без религиозного фундамента, как это было во Франции, нежизнеспособно180.

Заключение

Контексты, в которых получили свое значение понятия «спокойствие» и «безопасность», обозначают правовое оформление российского самодержавия и становление общественно-политического модерного пространства в XVIII веке. Традиционных понятий о покое для описания этой расширившейся деятельности государства уже не хватало. В этом качестве утвердился неологизм «спокойствие», основанный на представлении о порядке без нарушений. Параллельно ему правовую коннотацию получило и понятие «безопасности», на практике связанное с появлением новых институтов и их режимов безопасности. Сочетание понятий «спокойствие» и «безопасность» с определениями «общий» и «особый» демонстрировало их отношение как к индивидуальному, так и к коллективному уровню. При этом, так же как и в случае «общего блага», постулировалась взаимосвязь между собственными «приватными» и коллективными, «общественными/государственными», покоем и безопасностью181.

Сравнение поля понятий с английским и французским языками демонстрирует большее разнообразие терминов безопасности: «safety», «security»; «sûreté», «sécurité». Тогда как в русском, в контексте становления государства, расширялось лексическое поле «покоя». Теперь это понятие охватывало общественное бытие в целом и тем самым в употреблении становилось доминирующим над «безопасностью». «Спокойствие» означало позитивные стороны безопасности и, в отличие от самой «безопасности», несло в себе эмоциональный заряд, описывая чувство уверенности/защищенности182. Это связывало в идеале владык и подданных, встраиваясь в концепцию воображаемой общности «Отечества». «Безопасность» же подразумевала лишь институционально очерченные сферы ее реализации – например, в праве, торговле, судоходстве или на границах. Более слабая семантика безопасности проявлялась и на индивидуальном уровне. Неприкосновенность личности и собственности провозглашалась лишь в отношении определенных и привилегированных категорий лиц.

Особой темой было установление «спокойствия» и «безопасности» в империи. Здесь гарантии безопасности гражданина и его имущества становились аргументом в пользу империи. В многонациональной империи должны были господствовать спокойствие, безопасность и согласие; эта модель должна была способствовать ее интеграции при смене власти, инкорпорировании новых территорий и новых подданных. «Беспокойства» и «беспорядки» противопоставлялись внутреннему миру в империи, то есть состоянию «тишины», «покоя» и «спокойствия».

С середины XVIII века правительства ожидали от подданных более активного участия и деятельности на благо Отечества. Были введены новые сословные представительные органы, в городах открыты школы. Хороший порядок требовал просвещения, интенсивная деятельность правительства привносила новшества и тем самым «беспокойства». Состояние покоя следовало заработать повиновением, выполнением долга и службы Отечеству183. Безопасность служила аргументом в пользу государственного строительства и обязывала к службе и сбору налогов. Этот долг подданных перед монархом в учебнике для народных училищ империи 1785 года формулировался так:

Все подданные или члены общества обязаны правителей своих, за благодеяния и покровительство от них получаемое, почитать, <…> Богу о них молиться, <…> законам и уставам их повиноваться: <…> подати и службы, без которых правители держав общего благосостояния и безопасности сохранить не могут, так как оные на них возложены, доброхотно и усердно давать184.

В эпоху войн на рубеже XVIII–XIX веков формулировки «покоя и безопасности» обрели отчетливый христианский акцент. Безопасность общества, как и ее результат – «спокойствие» как состояние доброго порядка, была теперь увязана с утверждением в вере. Прочный внешний и внутренний мир казался возможным только при твердой вере и с упорядочением Священного союза между монархами. Параллельно с этим сохранялись, однако, зафиксированные юридически и институционализированные понятия о безопасности и покое в тех формулировках, которые возникли в XVIII веке в контексте развития строительства государства. Естественно-правовая концепция безопасности гражданина была неизменным аргументом в законодательстве. В сочетании с всеобщим благоденствием спокойствие и безопасность оставались в правительственной риторике доминирующими целями государства и неизменным выражением универсальной охранительной функции правителя.