Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

«полиция общественного порядка» с перечислением всех распоряжений по рубрикам «обычаи», «упрочение нравов», «развлечения» и «борьба с пороками», например роскоши или пьянства. Вторая группа законов и распоряжений включала в себя «полицию внешней безопасности». Она разделялась на «охранные мероприятия» и «несчастные случаи», описывая задачи по охране порядка и личной безопасности от угроз извне120. В первой из этих категорий были законы о порядке въезда и выезда, распоряжения о нищих, бедняках и бродягах, а также социальных конструктах в сфере угроз безопасности, таких как «тайные общества» и «возмущение»121. Во второй категории речь шла о социальной безопасности и защите людей от природных катастроф и несчастных случаев122. Помимо наводнений, пожаров, голода, нападений медведей и собак, сюда включалась помощь пострадавшим и лишившимся имущества в войну 1812 года123.

На примере двух специфически имперских тем особенно выделяется включение в сферу безопасности ряда новых проблем, а также отнесение их к области ответственности полиции124. Многообразие этносов и религий империи осознавалось как вызов спокойствию и безопасности, правительственные тексты подчеркивали усилия по интегрированию в монархическую империю. Тема «общественного спокойствия» и в «Наказе» 1767 года, и в полицейском статуте 1782 года эксплицитно указывала и на мирное сосуществование людей, «несмотря на различные их религии»125.

Веротерпимость к неправославным конфессиям была – согласно «Наказу» Екатерины – непременным условием для поддержания «спокойства и безопасности подданных» в многонациональной империи, где проживали приверженцы различных религий126. Эта линия была реализована в конфессиональной политике127. Многообразие религий как проблема безопасности решалась, таким образом, в светской, а не богословской перспективе128. Терпимость к неправославным религиям означала, что не должно быть миссионерства, запретов конфессий или обвинений в ереси129. «Учреждения для управления губерниями» (1775) закладывали основы для «общей тишины и безопасности», «снабдевая разными выгодами частное и личное состояние и пребывание, в недрах Государства живущих разного рода и поколения людей»130. Управа благочиния получала указание сохранять «между всеми в городе живущими, хотя различных вер, доброе гражданское согласие, мир и тишину»131. Постоянные увещевания губернаторам свидетельствуют, однако, каким непростым делом было поддерживать указания о «покое и безопасности» в качестве высшего приоритета в обращении с разнообразным в этноконфессиональном отношении населением132.

При этом политика в отношении отдельных религиозных организаций руководствовалась светскими, а не религиозными соображениями. Она определялась вкладом этих организаций в пользу государства и возможностью контроля над ними. В 1772 году, после первого раздела Речи Посполитой, императрица провозгласила свободу в отправлении культа и гарантию правовой защиты собственности в том числе для всех своих новых подданных, прямо называя и «еврейские общества»133. Приверженцам лютеранской религии во включенном в состав империи в 1795 году герцогстве Курляндия и Семигалия императрица тоже гарантировала «спокойную принадлежность всех церквей»134.

Вторым принципом религиозной политики стала бо́льшая осторожность и сдержанность при выдвижении обвинений в колдовстве или ереси. Как писала Екатерина II в «Наказе»: «Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан»135. Со вступлением в силу в 1782 году «Устава благочиния» впредь преследование по закону за богохульство и колдовство осуществляли полицейские инстанции и светские суды. Они охраняли «мир и тишину Православныя Святыя церкви»136.

«Спокойствие и безопасность» в империи правительство противопоставляло «безпокойствам», которые, к примеру, продолжались в Речи Посполитой137. Поддержка «диссидентов», то есть некатолического населения этого государства, демонстрировала притязания императрицы обеспечивать защиту и иностранным подданным138. При аннексии и присоединении новых территорий губернаторам давались специальные указания о необходимости позаботиться о том, чтобы на вновь обретенных землях установились «порядок, тишина и спокойствие»139. Обещания мира, спокойствия, защиты безопасности личности и собственности жителям новоприсоединенных провинций представляли собой предложение интеграции. В этом контексте следовали заявления о гарантиях свободы отправления культов, а также «сохранения в безопасности как личной, так и имущественной»140. Условием к тому были принесение новыми подданными присяги на верность и их «жизнь в тишине и спокойствии», то есть лояльное принятие ими новой власти141. Вопрос о неприкосновенности личности и имущества в этом имперском контексте оказывался вне сословных рамок, что было важным отличием от основной территории империи, где подобными привилегиями обладали лишь дворянство и часть городского населения.

Угрозы со стороны «нарушителей общего покоя»

Угрозы установленному порядку определялись в основном в рамках общего представления о «спокойствии». В центре внимания были не покушения на безопасность, а нарушение спокойствия, восстановление которого было обязанностью властей. Опасность нередко персонализировалась в выражении «нарушители общего покоя». Таковые угрожали порядку в целом, так как ставили под сомнение спокойствие и согласие в отношениях между правителем и его подданными. Такое отношение к угрозам порядку как к «нарушениям», которые следует устранить, соответствовало домодерным учениям о полиции142. В соответствии с ними «нарушения» касались не сферы безопасности, но затрагивали всеобщее спокойствие – результат порядка. В этой системе поддержания порядка обвинения в оскорблении императорского величества количественно доминировали в повседневной практике полицейских процедур вплоть до конца XVIII века143.

Главным условием достижения спокойствия и безопасности было повиновение подданных. Цитируя Томаса Линденбергера: «Покоем называли в первую очередь поведение тех, кто был исключен из практики управления»144. Угроза и нарушение «покоя и безопасности» являлись составом преступления. «Кто мутит народное спокойство», тому полагались кары и изоляция от общества145. Вновь созданные учреждения – земельные суды, полицейские управы – должны были «приводить к повиновению нарушителя общего, частного и собственного своего покоя и блаженства»146. Устав Благочиния 1782 года причислял к категории «преступления против народной тишины» помимо прочего «сходбища подозрительныя» и «письма угрозительныя»147. «Нарушитель покоя» – единственный пример употребления во фразе, который приводился в «Словаре Академии Российской» конца XVIII века для слова «покой»148.

Диапазон преступников, которые причислялись к «нарушителям общего покоя», был весьма широк. Он простирался от заговорщиков, которые в начале правления Екатерины II обвинялись в преступлении против монарха, так как якобы готовили мятежи против правительницы и «общего покоя»149; чиновников, которые не следовали указаниям при межевании земли, являясь потому «вредными нерачителями об общем благе и спокойствии Государственном»150, и до участников Чумного бунта 1771 года в Москве, которых повесили «не токмо как убийц, но как злейших из всех нарушителей общей тишины преступников»151. Покой в империи могла подорвать и публикация книги. Так, писатель Александр Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), бичевавший положение крепостных крестьян, был отправлен в ссылку как «нарушающий покой общественный»152.

Универсальная угроза безопасности исходила от действующих в разных странах групп масонов. В 1822 году они были запрещены в Российской империи в связи с действиями «ко вреду спокойствия государств»153. Уже в 1803 году Александр I в указаниях студентам Дерптского университета запретил вступление в братства, поскольку они угрожают «общественному спокойствию и порядку»154.

В то время как упомянутые выше темы были отнесены к безопасности, кризисы, подобные восстанию Пугачева (1773–1775), в официальных правительственных текстах не рассматривались с точки зрения спокойствия или безопасности. Наряду с принятием многочисленных мер противодействия в официальном дискурсе не было попыток интерпретации бунта как потрясения порядка – скорее присутствовало стремление предать его забвению. В то же время во внутренних распоряжениях все же приводились аргументы о «беспокойствах» и «безопасности»155. Еще одним примером такого «вывода за рамки сферы безопасности» отдельных тем или угроз могут служить меры, предпринятые после Французской революции156. Отношения с Францией были разорваны не в связи с покоем и безопасностью, а из‑за падения легитимной власти и порядка в этой стране157.

Межгосударственный мир, спокойствие и безопасность

Самым серьезным вызовом покою и безопасности были войны. Мир между