Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Семантика внутренней безопасности в России от истоков до конца XVIII века

В сравнении с идеально-типической историей безопасности в Западной Европе, в России остаются невыраженными прежде всего правовые аспекты безопасности193. Характерным образом, собственно понятию безопасность в «Словаре русского языка XI–XVII вв.» отведено лишь несколько строчек, причем все примеры там относятся к текстам на исходе XVII века194. Тогда как покою в том же словаре выделены целых пять страниц с отсылками начиная с XI века. Одним и тем же термином покой в русском языке передавались все нюансы греческих и латинских терминов, касающихся как «внутренней», так и «внешней» безопасности. Еще в середине XVIII века покой выступал в качестве общего понятия: «Тишина и мир суть одно значащие слова, потому что оба они означают покой»195.

Помимо тишины, покой ассоциировался с вневременностью. Время, как и свобода, несет с собой неуверенность, отсюда постоянное употребление характеристик «временное/вечное» как меры совершенства. Покой истинный был мыслим лишь трансцендентно: «Праведным бо смерть покой есть»196. Формулируя как парадокс, покой здесь – это позитивная коннотация смерти.

Контекст: в соседстве с покоем неизменно присутствовал его источник, свет / lux perpetua. Метафорически покой представлялся как некое место. К этому полю значений относится целая сфера бытовых понятий в русском домодерном языке: покой обозначал комнату/помещение/дом. Покой перекидывал здесь мостик между физическим и метафизическим: можно в(з)ойти в покой или увидеть покой. С этим была тесно связана и визуализация: семантика покоя была выражена не только в вербальной форме, но представлялась и описывалась через пространство и образ. Канонический вариант нового времени – «Над вечным покоем» И. Левитана (1894)197.

Процесс трансформации семантики покоя начался в России в ходе тяжелого внутри- и внешнеполитического кризиса в эпоху Смутного времени (1598–1613). В отличие от немецких земель, где примерно в близкую эпоху после Тридцатилетней войны государство было объявлено гарантом безопасности, чем и началась в немецком языке история современного понимания безопасности (Sicherheit)198, полный крах государственной власти в России не мог иметь аналогичные последствия. После катаклизмов Смутного времени актуализировалось пришедшее из раннего христианства проецирование на церковь идеального представления о pax romana как о пространстве безопасности среди враждебного мира199. Патриарх Иосафат I подводил для своей паствы итог кризиса в 1636 году: лишь «церковь покой дарова»200, лишь в ней возможна истинная безопасность.

Но одновременно и в России началось разделение на безопасность «внутреннюю» и «внешнюю». За последнюю отвечало государство, признанное общей ценностью, «нашим государством».201 Видение того, как впредь следует избегать и предотвращать кризисы и поражения в конфликтах с более сильными соседями, предполагало наличие хорошо организованной и дееспособной державы с сильной армией, иными словами, государственной безопасности.

Новые условия возникли с Петровскими реформами и вступлением России в Европу. С Петра государство настаивало на своей монополии в сфере безопасности: оно определяло это понятие и гарантировало реализацию принципа. Персонифицированное в лице императора/-цы государство не только оставляло за собой «негативную» безопасность в смысле охраны от угроз или их предотвращения, но и претендовало на роль подателя благ и щастия: «Государство есть великая махина, коея цель есть блаженство граждан»202. Пафос «регулярства» и «благочиния» объявлял основой покоя порядок: «Порядок суть душа общества»203.

Если ранее покой/тишина был связан с созерцанием – «Остановитесь (упразднитеся) и познайте, что Я – Бог» (Пс. 45:11), то новое государство всякое бездействие, в том числе духовного рода, осуждало как «праздность» и «матерь всех пороков». Самореализация в дольнем мире и даже спасение в мире горнем невозможны без мирских обязанностей, прежде всего службы государству. Покою в личном смысле в этой служебной этике места не было, он был возможен лишь как отставка от службы на покой. Служба же – и государю, и Богу – на место покоя ставила интериоризацию коллективных ценностей, любви в разных контекстах: любви к Отечеству, к Богу, к своему долгу204.

Но пока этот идеал не был очевиден для мейнстрима, покоем в частном смысле становится убежище от навязанной далекой и опасной службы, воплощаемое семьей, домом, своей «деревнишкой». Феофан Прокопович обличал: «Вельми похваляют покой жития сельского, а не разсуждают того, что покой сей без воинских, правительственных и судебных непокоев быти не может»205. После «Манифеста о вольности дворянству» (1762) этот образ покоя был узаконен в дворянском поместье со своим садом Эдемским206. Но в целом новый строй жизни нес неуверенность и беспокойство, что тематизировалось в поисках покоя душевного: «Ах, покой душевный! Сколь ты редок, сколь дорог!»207

Менялись и пути к его достижению. В качестве синонима покоя в XVIII веке появилось «душевное равновесие», в котором видно смещение акцентов: покой теперь ассоциировался с серединой, балансом, порядком, а не с достигнутой высотой. Покоя можно было достичь рациональными средствами. Прежде всего чтением, пусть даже это было чтение назидательной литературы. Так, А. Т. Болотов описывал историю своего утверждения в вере: будучи офицером в занятом русскими в годы Семилетней войны Кёнигсберге, он читал «вольнодумческие книги» (Лейбница и Вольфа), впал «в совершенное сумнительство о законе» и «как горел на огне и пытке». Этот внутренний кризис он преодолел также чтением, обнаружив возражения на Лейбница и Вольфа у лейпцигского теолога и философа Христиана Августа Крузиуса. После чего, пишет Болотов, «превеликая гора свалилась <…> вся волнующаяся во мне кровь пришла <…> в наиприятнейшее успокоение»208.

Одиночное чтение, личная молитва в тишине/покое становятся условием и признаком индивидуализации. Одновременно это привилегия в ряду других социальных привилегий – атрибут otium, неги как земного покоя. Покой в этом контексте может подразумевать одиночество, интроспекцию, отсутствие не только государства, но и (навязчивого) общества: «И если я спокойна, то значит одна…» – писала о себе в начале XIX века писательница Александра Петровна Хвостова209. В этом смысле покой стал одним из ключевых элементов сферы приватного, важного для становления личности: «Приватная сфера становится цитаделью, которая сулит защиту от мобильности и динамизма – тем личным настоящим, которое важнее общего будущего»210.

Последовавшая с середины XVIII столетия «эмоциональная революция» связала покой с чувствами. Из «объективного» душевного состояния он становится субъективным переживанием: в описании покоя множатся эпитеты вроде «сладкий», «милый», очевидно заимствованные из европейских языков. Фундаментально изменилось и ближайшее окружение покоя. Это касается прежде всего счастья и страха.

Вместо гедонистического неверного счастья ранее ориентиром должно было быть возвышенное и постоянное блаженство. Но в течение XVIII века щастие из ситуативного, быстро преходящего и случайного феномена превратилось во вневременной жизненный идеал211. Поскольку подобное нормативное, «розовое» будущее гарантировать было нельзя, то за счет страха перед неизвестностью грядущего изменилось и понимание страха/боязни.

До XVIII века включительно положительным качеством на пути к спасению полагали страх Божий: «Начало мудрости – страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его» (Пс. 110:10)212. Или: «Благоговение наполняет страхом Господним, а сей святый страх <…> может <…> тело наше учинить покорным духу»213. Бесстрашие в том же контексте полагали заблуждением, если не грехом. В XVIII веке «легитимная» сфера страха/боязни сужается, а бесстрашие, наоборот, стало интерпретироваться положительно. Оно становится неотъемлемой частью дворянского кодекса чести и нового имперского патриотизма214.

В связи с этим вполне понятно желание максимально обезопасить новое и открытое будущее рациональными средствами. Уже во второй половине XVIII века при Екатерине II в России было законодательно введено страхование. Само это слово также поменяло значение, обозначая до XVIII века исключительно чувство страха или угрозу. Как и с XVII века на Западе, сфера деятельности первых страховых обществ в России включала в себя в первую очередь