Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnetger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.

Scharf C. Aufklärung von «oben»: Das Russische Reich // Die Aufklärung und ihre Weltwirkung / Hrsg. W. Hardtwig. Göttingen, 2010. S. 169–202.

Scharf C. «Ruhe und Wohlfahrt» im Russischen Reich. Naturrechtliche Ziele der Staatsmacht in den Manifesten Pugačevs. Неопубл. рукопись. 2002.

Schierle I. Der Bürgerbegriff im Zeitalter Katharinas II. Zur politisch-sozialen Begriffssprache des Aufgeklärten Absolutismus in Russland // Das Achtzehnte Jahrhundert. 1995. Bd. 19. S. 68–80.

Schierle I. «Sich sowohl in verschiedenen Wissensgebieten als auch in der Landessprache verbessern»: Übersetzungen im Zeitalter Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli et al. Berlin, 2001. S. 627–642.

Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «Obščestvo» // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.

Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. № 2. S. 264–275.

Simon T. «Gute Policey»: Ordnungsleitbilder und Zielvorstellungen politischen Handelns in der Frühen Neuzeit. Frankfurt am Main, 2004.

Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington-Indianapolis, 2007. P. 37–55.

Torke H.-J. Aleksej Michajlovič // Die russischen Zaren, 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 109–127.

Traité des Délits et des Peines par Beccaria / Transl. André Morellet. Paris, 1797.

Vom Adel, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1787.

Von den Pflichten des Menschen und Bürgers, ein Lesebuch für die Volksschulen in den Städten des russischen Reichs, herausgegeben auf den allerhöchsten Befehl der regierenden Kaiserinn, Katharina der Zweiten. St. Petersburg, 1785.

Weber F. C. Das veränderte Russland: in welchem die ietzige Verfassung Des Geist- und Weltlichen Regiments; Der Krieges-Staat zu Lande und zu Wasser; Wahre Zustand der Rußischen Finantzen […]. In einem bis 1720 gehenden Journal vorgestellt. Hannover, 1721.

Weissmans Petersburger Lexikon von 1731. Bd. 2. Reprint. München, 1983.

Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.

Westphal S., Härter K. Rechtssicherheit: Sicherheit durch Recht oder Sicherheit des Rechts? // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Repräsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 615–621.

Whittacker C. H. The Reforming Tsar: The Redefinition of Autocratic Duty in Eighteenth-Century Russia // Slavic Review. 1992. Vol. 51. № 1. P. 77–98.

Wortman R. S. Intentions and Realities in 18th-Century Monarchy: New Insights and Discoveries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. № 2. P. 361–377.

Wortman R. S. Scenarios of Power. From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Vol. 1. Princeton, 1995.

Wortman R. S. The «Integrity» (tselost’) of the State in Imperial Russian Representation // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 20–45.

Zernack K. Negative Polenpolitik als Grundlagen deutsch-russischer Diplomatie in der Mächtepolitik des 18. Jhs. // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / Hrsg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 144–159.

Денис Анатольевич Сдвижков

Семантика безопасности в России в XVIII–XIX веках в сфере частной жизни185

Я рассмотрю концепты «внутренней» безопасности в истории соответствующих ключевых понятий. Так же, как в статье Ингрид Ширле из настоящего сборника, здесь будут использованы подходы исторической семантики/истории понятий. Однако в моем тексте «внутреннее» подразумевает не разделение на внешне- и внутриполитическое, а, формулируя кратко, разницу между физической и «метафизической» безопасностью. Я рассматриваю главным образом Россию XVIII–XIX веков, но подобный анализ был бы немыслим без предыстории и сравнения с западноевропейским окружением.

Понимание того, что такое «безопасность», исторически детерминировано. Оно оформляется в восприятии настоящего и проецируется в реализации безопасности как идеала на будущее: в первоначальном смысле безопасность, латинское se-curitas означает «без-заботность»186. Из сферы частной жизни понятия переносятся на общежитие: в случае семантики «безопасности» это происходит очень рано, и вся дальнейшая история понятия проходит в обеих сферах параллельно, пусть и не вовсе независимо друг от друга.

Жан Делюмо в своей ставшей уже классической работе о «страхе на Западе» убедительно показал, насколько выдающуюся роль сыграли страхи в социальной и культурной истории187. Однако он рассматривал коллективный страх как феномен главным образом Средних веков и раннего Нового времени. Тогда как Новое время, согласно ему, напротив, представляет собой эпоху в общем и целом растущей безопасности188. В настоящей статье речь пойдет как раз о тех страхах, которые имманентны эпохе модерна и появились вместе с крушением традиционной статичной картины мира: новое ощущение бесприютности в слишком быстро меняющейся эпохе, боязнь непредсказуемости будущего и обострившийся экзистенциальный страх перед небытием.

Мы будем говорить о понятиях, представлявших собой своего рода трансцендентную «страховку» от таких базовых страхов. Особенность понятий о безопасности в том, что, являясь нормативными, обращенными в будущее, они в то же время не воплощают «горизонта ожиданий» в классическом понимании истории понятий Райнхарта Козеллека189. Поскольку «стремление к безопасности» как раз «нацелено на то, чтобы преодолеть непредсказуемость будущего»190. Из этого вытекает основополагающее, постоянно присутствующее и в современных общественных дискуссиях противоречие между безопасностью и свободой: цена свободы – отсутствие безопасности, и наоборот.

Предыстория семантики внутренней безопасности

Дискурс безопасности в европейском пространстве развивался в целом по следующим линиям:

– Ключевой содержательный вопрос: что именно понимали под состоянием «без-заботности»/se-curitas, каковы были его характеристики и формы. Семантика в этой сфере, с одной стороны, связана с понятием «счастья». С другой стороны, важна связь со «страхом», в том числе «страхом Божьим».

– Поиск источников и пути путей реализации идеала securitas: это мог быть завет или соглашение с высшими силами, которые должны гарантировать покой и безопасность. В обмен требовались духовные или материальные усилия подзащитного. Состояния «беззаботности» можно, однако, достигнуть и, наоборот, отказавшись от зависимости от внешнего мира. Для дальнейшей истории понятия важно существующее в этой связи различение между «внешней» безопасностью, понимаемой как покой общества/государства, и «внутренней» безопасностью индивидуума.

– Семантика безопасности в европейской культуре развивалась на общем фундаменте Античности и христианства, хотя и с существенными временными и пространственными вариациями. Применительно к российскому раннему Новому времени это прежде всего метафорика «покоя» и «тишины»191. Для социального общежития эта метафорика играла также существенную роль (см. текст Ингрид Ширле), поэтому она закономерно оказалась в центре следующих ниже рассуждений.

Исторически семантика покоя/тишины восходит к иудейско-христианской традиции Декалога, к ветхозаветному субботству. Безопасность определяется не только негативно как отсутствие страха/опасности, но и позитивно, как альтернативная форма существования. Последняя описывается парадоксальной для модерна формулой «активного», или «деятельного», покоя, служащего ступенькой к конечному блаженству. В новозаветной традиции покой приобретает выраженный трансцендентный характер: земной покой, который в Ветхом Завете, как, собственно, и в модерне, отождествляется с благосостоянием, в Евангелии прямо назван «безумием» (Лк 12: 19–21).

Другая традиция идет от Античности. Законченное выражение она находит в стоицизме. Покой и счастье здесь идентичны, а безопасность определяется негативно, как отсутствие опасностей, собственно «без-заботность». Европейское Средневековье артикулировало обе традиции в относящихся к безопасности терминах tranquillitas, securitas, requies.

Наконец, в модерне безопасность обретает черты, как выразился Мартин Хайдеггер, «бегства под крышу публичного» («Flucht in das Zuhause der Öffentlichkeit»)192: «Я» индивидуума