В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

плаката, напоминало лицо фанатичного ветхозаветного пророка, который «отрастил усы и надел костюм для маскарада». Моррис не испытывал никакого желания идти служить. Причиной, по которой он все-таки записался в армию, стали должность банковского клерка и скука. Моррис получил, по его мнению, вопреки всякой военной целесообразности, офицерский чин и отправился служить в 5-й Лестерширский полк. Перед отъездом во Францию он попытался развлечься с девушкой из Ноттингема, но, оставшись с женщиной наедине, он испугался и понял, что ничего не выйдет, и выбежал из номера. На следующее утро Моррис отправился к врачу, уверенный, что подцепил какую-нибудь страшную болезнь, несмотря на то что даже не успел снять штаны. Ему было всего 19. Он любил рисовать, а его страстью была музыка – «изысканная палитра звуков» Дебюсси и гений Рахманинова, на выступлении русского композитора и пианиста в Лондоне Моррис побывал.

Он оказался на фронте страшной весной 1915 года и первое яркое впечатление получил почти сразу же, заблудившись в системе окопов. Пытаясь найти дорогу обратно, Моррис подошел к радисту в наушниках, который стоял один, прислонившись к стенке траншеи, и, казалось, что-то слушал. На самом деле мужчина был мертв, хотя на теле не было видно ни царапины. Моррис в ужасе отпрянул, но затем, к своему стыду, начал смеяться. Уже скоро такую реакцию он считал нормальной.

Через несколько месяцев службы Моррис получил приказ возглавить ночной рейд на немецкие позиции. Несколько дней он разведывал местность, выползая из окопа с наступлением темноты и пробираясь по грязи в высокой траве, «сдобренной» мертвецами 1914 года. Тут мирно соседствовали останки французов и бельгийцев в лохмотьях красного и синего сукна, немцев в серой форме и британцев в истлевшем хаки. В ночь атаки 20 подчиненных Морриса погибли, еще 20 получили ранения, а рейд ничего не дал. Выжившие вернулись, не добыв полезной информации и не захватив пленных. Солдаты взвода, занимавшего позиции по соседству, «сумели принести немецкую каску с запекшейся кровью и мозгами, ее владельца, по всей видимости, разорвало на куски».

На следующий день Морриса отпустили в недельный отпуск. Когда он ехал на поезде в Кале, товарный состав на соседней колее сошел с рельсов. В результате аварии паровоз воинского эшелона взорвался, и пламя охватило первые вагоны, битком набитые солдатами. По счастливой случайности Моррис находился в конце состава и отделался ушибами и царапинами. Для тех же, кто ехал впереди, спасения не было. «Крики людей, оказавшихся в ловушке в горящих искореженных вагонах, ужаснули меня так, как никогда не ужасала война. Эта долгая агония – неподобающая смерть для солдата, она так не похожа на быструю гибель в бою».

Он добрался до Лондона тем же вечером и вместе с матерью пошел в театр «Альгамбра» на популярный мюзикл The Bing Boys. Но перед глазами по-прежнему стоял горящий поезд. «Я дотерпел до середины представления, но больше не мог этого вынести, и мы уехали», – вспоминал он. Как и многим солдатам, вернувшимся с бойни, Моррису было теперь нелегко находиться с родителями. «Казалось, говорить более не о чем, – объяснял он. – Я вернулся из мира, который они понять не могли, и считал дни до конца отпуска». Когда Моррис шел на вокзал, чтобы ехать обратно в часть, его задержал представитель военной полиции, никогда не бывавший на фронте, и строго отчитал за подвернутые брюки. Это было нарушение правила, которое придумали тыловые вояки, пока Моррис находился на передовой.

Он догнал свой батальон в Марселе – солдат перебрасывали в Египет, что все они считали неожиданным избавлением от «жуткой жизни в окопах». Но в последний момент, когда половина личного состава уже погрузилась на суда, тем, кто все еще находился на берегу, приказали садиться в поезда и отправляться на север Франции, на линию фронта в Гоммекурском лесу. Это была весна битвы на Сомме. Несколько недель Моррис и подчиненные спали днем и подносили боеприпасы ночью, но однажды рядом с ним разорвался снаряд. Моррису сильно повезло – он получил незначительное ранение. В полевом госпитале капеллан настоятельно просил и даже умолял его причаститься. Моррис отказался. После выздоровления его отправили в гущу сражения. Вечером 30 июня он получил приказ отойти непосредственно с линии фронта и занять позицию в траншеях поддержки в нескольких сотнях метров в тылу. Моррис ждал всю ночь, ничего не зная о судьбе своего отряда, немцы вели плотный обстрел из артиллерии, и снаряды ложились все ближе. В какой-то момент солдат, находившийся неподалеку, был тяжело ранен – большой осколок фактически отсек ногу. Морриса поразило отсутствие крови. Юноша умер стоически, без жалоб.

Вскоре в траншею начали приходить раненые, среди них оказался и сержант взвода Морриса, который за время утренней атаки, казалось, постарел лет на 20: пепельного цвета лицо его было перепачкано кровью, а одежда пропитана ею, он истерически кричал. Почти все, кто пошел в атаку из передовых траншей, погибли, не удалось отвоевать ни сантиметра территории. Такая ситуация была во всех секторах этого участка фронта. Всюду виднелись тела, втоптанные в грязь, мешанина из конечностей и расщепленных бревен разбитых блиндажей – «фрагменты тел были разбросаны по ничьей земле, словно какой-то огромный пикник пошел не по плану».

Ночью Моррис и другие уцелевшие занимались поиском и извлечением останков, чтобы похоронить их. На рассвете над полем боя повис едкий туман. Люди ходили, не боясь врага, словно в трансе, как сомнамбулы. Моррис писал: «Все звуки стихли, оглушительная тишина стояла над взрытым воронками лунным пейзажем».

Накануне 21-го дня рождения Моррис дотащил на себе изувеченного солдата в медпункт. Передав пострадавшего медикам в госпитальной палатке, он застыл – смесь тошнотворного запаха гангрены и эфира поразила его. Появился хирург, сказавший, что, если Моррис решил остаться, ему вряд ли понравится то, что он увидит. И Джон поспешил назад, на передовую. В последующие дни все вокруг пропиталось чудовищной вонью разлагающейся плоти. На жаре тела вздувались, а лица приобретали необычную зеленоватую бледность. «Эти картины преследуют меня до сих пор, – писал позже Моррис, – особенно когда остаюсь один ночью в лесу».

Довольно быстро все, кого он знал на фронте, погибли. Оставалось только ждать своей очереди. Спасение пришло неожиданно. Неизвестно как в окопы попал информационный листок, предлагавший младшим офицерам подать заявку на переобучение с последующей отправкой в индийскую армию. Листовка была оформлена как рекламный туристический буклет, создавалось впечатление, что служба в Индии – один большой отпуск. Моррис ничего не знал о Востоке, однако точно было понятно одно: это не Франция.

30 марта 1917 года, когда британцы начали атаковать под Аррасом и строили планы летнего наступления под Пашендейлом, Моррис сидел в Лондоне перед военной комиссией