В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

знал, что уже обсуждается новая экспедиция на гору. За четыре дня пребывания в Дарджилинге, которые Мэллори назвал «очень веселым временем», его чествовали на вечеринках, и не было отбоя от женщин, желавших потанцевать с ним на официальном балу у лорда Рональдсея. 15 сообщений Говарда-Бери в Times, подготовленных в Лондоне Джоном Бакеном, вызывали ажиотаж всякий раз, как публиковались. Эти депеши, отправленные из экзотического Тибета сначала курьером, а потом по телеграфу, все равно поступали с большими перерывами, что лишь усиливало напряжение и разжигало воображение британцев не хуже романов Диккенса. Права Times на эксклюзивные материалы побуждали всю остальную прессу как в Британии, так и в Индии изворачиваться и приукрашивать действительность, что в конечном счете только возвышало приключение в общественном сознании.

Артур Хинкс, этот «Свенгали Эвереста»‌[105], бомбардировал письмами команду исследователей, в частности донимая Уилера и Морсхеда требованиями и просьбами предоставить карты. «Нам не на что полагаться, – писал он Морсхеду 12 октября, – кроме как на туманные сообщения в телеграммах и бессистемные названия, написанные карандашом на обратной стороне фотографий. Мы не можем понять запутанную географию ледника Восточный Ронгбук, верховьев долины Кхарта, нескольких перевалов на Северном гребне и его продолжении, то же касается и Северо-восточного гребня».

«Боюсь, вы, скорее всего, плохо представляете трудности, с которыми нам пришлось столкнуться из-за ужасной погоды… В августе мы сами еще не до конца разобрались в географии долин Восточного Ронгбука и вряд ли могли послать вам информацию, которой не имели», – отвечал Морсхед.

Хинкса это не остановило, в ответном письме он писал: «Мы начинаем отчаиваться и боимся, что вообще от вас ничего не получим».

В публичной плоскости дела обстояли иначе. Участников экспедиции, в частности геодезистов, приветствовали за выдающиеся достижения. Более 31 тысячи квадратных километров неисследованной территории были нанесены на карту в масштабе четверти дюйма, а еще 62 тысячи квадратных километров ранее исследованных земель были картографированы с гораздо большей точностью. Уилер со своей фототехникой картографировал более 1,5 тысячи квадратных километров территорий, непосредственно прилегающих к Эвересту, в самом сердце горного массива, в масштабе одного дюйма[106]. Уже одно это было серьезным техническим прорывом. Стоимость работ для Индийской геодезической службы измерили с бюрократической точностью, получилось 3,9 рупии за квадратную милю – выгодная сделка для империи, которую по достоинству оценил даже Хинкс, известный своей скупостью.

Еще до отплытия участников из Бомбея предварительную цветную карту отправили Комитету Эвереста. К концу ноября Уилер, все еще находясь в Дарджилинге, завершил составление примерной карты района Эвереста в масштабе полдюйма. Всю зиму он провел в Дехрадуне и работал, не поднимая головы, над созданием окончательного варианта карты в масштабе одного дюйма. Когда три листа карты получили в Лондоне вместе со всеми координатами и высотами, отмечалось, что погрешность точек пересечения была в пределах одной-двух секунд по широте и долготе и в пределах 15 метров по высоте. Учитывая условия на горе, точность измерений Уилера оказалась поразительной. Его карта станет основой для всех последующих картографических работ в регионе. Уолластон, с некоторым презрением думавший о Хинксе и других членах Комитета Эвереста, сидевших все это время в мягких креслах, специально написал в своем публичном отчете для Королевского географического общества: «Лишь те, кто побывал на этих высотах, могут понять, какого труда стоила эта работа».

Из всех многочисленных достижений экспедиции – открытия новых видов растений и насекомых, геологических исследований Херона, имевших серьезные последствия, расширения британского присутствия на всей северной стороне Гималаев – было одно, которое Мэллори не мог выбросить из головы, пока добирался домой через огромные пространства Индостана. Экспедицию отправили к Эвересту в то же время, когда наступает высокий сезон в Альпах, видимо, по наивности кто-то посчитал, что и для Гималаев это время будет оптимальным. Таким образом, участники экспедиции впервые достигли горы лишь в июне, и работать в окрестностях Эвереста пришлось в самый разгар муссона – наиболее неблагоприятное время, за исключением конца сентября, когда дуют ураганные ветры. Альпинисты и исследователи испытали на собственной шкуре и то и другое, и весьма примечательно, что все, кроме Келласа, вернулись живыми. Как писал Морсхед Джеку Хазарду, своему второму командиру на Сомме и прекрасному альпинисту, которого не взяли в экспедицию 1921 года из-за военных ран, «похоже, что май и июнь наиболее подходящие месяцы для восхождения, но я сомневаюсь, что удастся организовать экспедицию в мае 1922 года».

Однако именно этим уже вовсю занимался Комитет Эвереста. Янгхазбенд стремился не упустить волну общественного интереса, который мог ослабнуть, если следующую экспедицию отложить до 1923 года. Хинкс беспокоился, что Тибет, открывшийся благодаря Чарльзу Беллу, может закрыться вновь. Белл все еще был в Лхасе, ведя секретные переговоры, и продолжал заниматься этим, пока экспедиция находилась в стране. Хотя инициативы Белла поддерживал Далай-лама XIII, против ожесточенно выступало консервативное настроенное духовенство.

Белл помог экспедиции, но ради исследования Эвереста он не собирался поступаться ни британскими интересами, ни тем более ставить под угрозу свою безопасность и положение. Жалобы на поведение альпинистов привели его в ярость. 13 октября, то есть уже довольно поздно, он приказал Говарду-Бери, который двумя неделями ранее отбыл из Кхарты, прекратить убийство животных. Исследовательская работа Морсхеда стала огромной дипломатической проблемой. Еще до того, как экспедиция начала путь к Эвересту из Дарджилинга, Белл через Министерство иностранных дел дал специальные указания Индийскому геодезическому управлению, чтобы Морсхед не проводил изыскательских работ «вдали от основных путей и окрестностей Эвереста, чтобы не вызвать подозрений у тибетцев». 29 марта 1921 года глава Индийского управления полковник Чарльз Райдер, знавший о требованиях Белла, написал Янгхазбенду, потребовав, чтобы в прессу не просочилось никаких упоминаний о географических исследованиях. Однако Хинкс и Королевское географическое общество поступили с точностью до наоборот. Янгхазбенд получил довольно язвительную записку от Бейли через две недели после возвращения альпинистов в Англию: «Белл не очень-то рад. Он считал, что основное это Эверест, а экспедиция занялась картами».

Геолог Херон не менее сильно оскорбил чувства тибетцев. 28 сентября, через четыре дня после штурма Северного седла, Чарльз Белл получил письмо от тибетского премьер-министра с жалобой от властей Шегара. Утверждалось, что постоянные перемещения британцев беспокоят монахов и отшельников в Ронгбуке, кроме того, отмечалось, что альпинисты выкапывали из земли драгоценные камни, бирюзу и рубины в священной долине Ронгшар и в Шегар-Дзонге. «Мы согласились на исследование Эвереста, – писал премьер-министр, – но это согласие используют как предлог для раскапывания земли и добычи камней из самых священных холмов Тибета, населенных свирепыми демонами. Могут вспыхнуть смертельные эпидемии и среди людей, и среди скота. Пожалуйста, не позволяйте вашим исследователям делать сверх позволенного и добейтесь их скорейшего ухода».

Белл понимал, что никаких драгоценных камней участники экспедиции не крали и не занимались добычей полезных ископаемых, но он