В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

двух «Маммери» и «Уимпере». Уилер считался «главным поваром», но все, что ему удалось разогреть, – чай, какао и бульон. Ветчина, печенье, шоколад, инжир, финики и изюм замерзли. Да и ни у кого не было аппетита. «На таких высотах и в таком дискомфорте много не съешь», – отмечал Уилер.

Наступила ночь. Страшные порывы ветра трепали палатки, угрожая сорвать их. Уилер лежал без сна, уверенный, что его убежище вот-вот унесет. Буллок провел «отвратительную ночь», у него замерзли ноги, тело окоченело, и он никак не мог избавиться от надоедливых мыслей. «Атмосфера, – отметил Мэллори, – не располагала ко сну». Но оказалось, что он отдохнул на удивление хорошо, как и накануне на Лхакпа-Ла, чего нельзя было сказать о носильщиках. Когда в шесть утра над ледником засияло солнце, только трое кули оказались готовы к работе – Горанг, Лагай и Анг Пасанг из команды Уилера.

Холод исключал ранний старт, и Мэллори решил дождаться, когда солнце поднимется выше. Уилер смог нагреть воду для чая и разморозить несколько банок сардин. Буллок оделся как следует для восхождения: «три пары подштанников и три шетландских свитера». В семь трое тибетцев и трое британцев отправились в путь в одной связке. Чтобы сохранить силы альпинистов, Мэллори послал Анг Пасанга и Лагая вперед – тропить. Они двинулись через широкую осыпь, уверенно поднимаясь по твердому снегу до правой, или северо-западной, стороны стены, а затем повернули налево и длинным траверсом пошли к седловине.

Для Мэллори этот маршрут не представлял технической сложности. «В моей памяти не сохранилось ничего примечательного относительно подъема, – писал он позже, – за исключением, пожалуй, черной бороды Уилера, который шел за мной». Если не считать нескольких ступеней, вырубленных во льду, чтобы преодолеть глубокую трещину, в остальном все было сравнительно просто. Взгляд Мэллори постоянно возвращался к стене Эвереста, он глядел на огромное округлое плечо, поднимающееся от Северного седла, и на скалы под Северо-Восточным гребнем. С первых же дней разведки Мэллори понял, что это единственная возможная линия восхождения. Теперь, когда весь маршрут оказался в поле зрения, он убедился, что был прав, кроме того, путь выглядел довольно простым, по крайней мере, до Северо-Восточного гребня. Масштаб горы искажал перспективу. Вершина была близкой, будто рукой подать, на самом деле до нее оставалось более 3 километров по горизонтали и около 2 – по вертикали. «Если раньше и были сомнения, что Северо-восточный гребень доступен, – писал он позже, – то теперь они исчезли. Ведь долгий путь вверх по этим легким скальным и снежным склонам [sic!] не представляет ни опасности, ни сложности».

Перспектива воодушевила Мэллори. Он чувствовал себя отлично и вышел вперед, чтобы преодолеть единственное сложное место, с которым они столкнулись на подходе к седлу, – крутой и мягкий снег, «достаточно глубокий, чтобы доставить неприятности». Это была, как вспоминал Уилер, «очень тяжелая работа», 500 изнурительных шагов, которые наконец-то привели альпинистов туда, куда они так долго стремились. Группа находилась на высоте 7010 метров. По оценкам Мэллори, они взошли на седловину около половины двенадцатого, это означало, что подъем занял чуть больше четырех часов. Уилер написал, что группа была на седле в десять утра, «всего в 2,5 часа от лагеря». Обоим можно простить эти неточности, ведь то, что пришлось вскоре испытать на Северном седле, потрясло всех до глубины души.

Первые признаки этого события проявились еще на подходе к седловине: в какой-то момент каждый человек вдруг оказался в морозном ореоле, «ореоле ветра» и вихрящегося снега. Затем, едва они вышли на высшую точку, ударил ветер неимоверной силы, ничего такого им ранее испытывать не доводилось. Это был безумный и дезориентирующий хаос, подобный тому, что Уилер испытал во Франции в грохоте взрывов снарядов во время сражения. Поначалу, признался он жене, ему было «страшно до невозможности», возникла непреходящая уверенность: все они погибнут, задохнувшись в снежном вихре. С трудом держась на ногах, Уилер закрыл лицо руками и с дисциплиной, отточенной в ужасе битв, сосредоточился на своем дыхании – постарался замедлить этот мир неистовства, пока не нашел новый ритм, делая вдохи во время затишья между взрывами бури.

Буллок с Мэллори чувствовали себя не лучше. Когда они приблизились к седловине, Мэллори ощутил «присутствие дьявола, танцующего во внезапном снежном вихре, который лишил меня дыхания». Он рефлекторно склонил голову, что позволило нормально дышать, и посмотрел на спутников. Горанг не выглядел растерянным, но измученные Анг Пасанг и Лагай сидели на снегу, прижавшись друг к другу. В тот же миг все скрыло пеленой снега. «Внезапный порыв ветра, – писал позже Мэллори, – сотворил миниатюрный смерч, в котором мы оказались чуть ниже гребня». Их спасла особенность рельефа седловины – двойная полка изо льда и снега, идущая по всей длине седла. Она обеспечила некоторую защиту от ветра, который дул с запада. Но дальше альпинистам предстояло ощутить всю силу шторма. Пока же они сидели с подветренной стороны и собирались с силами.

Люди прислушивались к своим ощущениям. Мэллори был здоров и чувствовал себя хорошо, надеясь, что сможет пройти вверх еще 600 метров – намного выше, чем кто-либо поднимался до сих пор. Его готовность поразила Уилера: «Мэллори был в наилучшей форме из всех нас. С Буллоком дело было табак. Я чувствовал себя более-менее, за исключением ног. Ни кровотечения из носа, сердце тоже не выделывало никаких забавных вещей». На самом деле Уилер к тому моменту потерял чувствительность в ногах и едва мог идти. Буллок собрал волю в кулак и был полон решимости подниматься дальше, но, как отметил Мэллори, у его старого школьного товарища «смелость по-прежнему никуда не делась, но явно закончились силы». Буллок позднее писал в дневнике: «Я был готов последовать за Мэллори, если бы он захотел пойти дальше, но был рад, что он решил этого не делать».

На самом деле за всех решил ветер. Пока альпинисты отдыхали, Уилер попытался погрызть замерзший инжир и допил воду, а Мэллори смотрел на высившийся над ними Эверест. Он вглядывался, ища препятствия на огромном плече, поднимающемся от седла к Северо-Восточному гребню. «Мы смотрели на грань плеча, сглаженную с левой стороны, оно шло вверх под не очень большим углом, – писал позже Мэллори Янгхазбенду, объясняя рельеф горы старому исследователю, благодаря которому у британцев появилась мечта об Эвересте, – легкие скалы и снег на всем пути к Северо-восточному гребню. Все, что мы видели раньше и на что надеялись, подтвердилось при ближайшем рассмотрении. Я не видел ни одного настолько сложного препятствия, чтобы партия подготовленных альпинистов не смогла преодолеть или обойти и выбраться на гребень».

Мэллори был настолько заворожен горой, что, казалось, не замечал жутких порывов ветра, дувшего прямо над ними. Волосы