В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

видел подходящий объект для восхождения. Когда корабль причалил к Гибралтару всего на пару часов, Сомервелл, как сообщил один из участников экспедиции в письме Хинксу, «полез на скалу, забрался на нее за 10 минут, но был остановлен полицейским недалеко от вершины. Ему приказали спуститься, так как он попал на закрытую военную территорию».

Артура Вейкфилда Комитету Эвереста рекомендовал друг и наставник Мэллори Джеффри Янг, который не забывал о рекорде, установленном Вейкфилдом в Озерном краю в 1905 году по длительности и общей высоте подъема и спуска менее чем за сутки. Янг хотел пригласить Вейкфилда в разведывательную экспедицию в 1921 году, но тот не мог бросить медицинскую практику, которую открыл в маленьком городке в лесах восточной Канады. Вейкфилда взяли в экспедицию 1922 года как альпиниста, а не врача, но возраст – 46 лет – играл против него. Генерал Брюс позже скажет, что Вейкфилд «благородный и достойный джентльмен, по сути, оказался лишь пассажиром… и он плохо переносил высоту». Другой альпинист, Джордж Финч, высказался куда жестче, предположив, что Вейкфилд «растратил всю свою энергию на нервозность, доходящую до истерии».

Родные Вейкфилда признавали, что после войны он страдал от депрессии и нервного расстройства, потому что стал едва ли не свидетелем гибели всего Ньюфаундлендского полка – сотен молодых людей, которых он, работая врачом в Лабрадоре, буквально привел в этот мир. Совершенно точно то, что Вейкфилд, отправившийся на Эверест в 1922 году, был совсем не тем человеком, которого Янг знал до войны. Однако суждения Брюса и Финча, как будет видно в дальнейшем, оказались все же несправедливыми, а в чем-то и сильно преувеличенными. Когда у Лонгстаффа начались проблемы со здоровьем, Вейкфилд взял на себя обязанности экспедиционного врача, и альпинисты, которых он спас, безусловно, были ему благодарны.

Война, пришедшая словно бы из ниоткуда и уничтожившая целое поколение, оставила после себя пустоту и одиночество. Отвоевавшим пришлось самостоятельно примириться с пережитым. Судьба уготовила Сомервеллу быть хирургом в битве на Сомме. В первый день сражения он один шел через огромное поле, уставленное носилками с ранеными и умирающими, выбирая, как врач, кто будет жить, а кто нет. Это был самый страшный опыт в его жизни, который, однако, научил сострадать, а уже сострадание помогло избавиться от психической травмы. На пути в Индию на палубе корабля Сомервелл болтал со Страттом, играл в теннис с Вейкфилдом и в шахматы с Мэллори. Он еще не знал, что, по сути, не вернется из этого своего первого путешествия по Азии. После экспедиции он отказался от прибыльной карьеры хирурга в Лондоне и с 60 фунтами в кармане отправился в путешествие по Индии, поселившись в итоге на самом юге страны, в Траванкоре, и став сотрудником миссионерского госпиталя. Более 40 лет Сомервелл стирал все воспоминания о мертвых, спасая живых, леча с небольшим штатом врачей-добровольцев более 200 тысяч больных в год, проводя до 15 тысяч операций и став пионером в лечении проказы. До выхода на пенсию Сомервелл один принимал ежедневно до 150 пациентов из беднейших слоев населения, работая при необходимости в выходные дни. При этом в своей вере он никогда не был догматиком. На пути в Индию как-то вечером коллега-пассажир, истово верующий узколобый христианин, укорил его за то, что он терпимо относится к выпивке и танцам.

Фотограф Джон Ноэль стал, по мнению Мэллори, сокровищем для экспедиции. Ноэль задолго до войны вынашивал планы восхождения вместе с Александром Келласом даже вопреки желаниям Чарльза Белла и тибетских властей. В 1913 году он, переодевшись туземцем, добрался до Таширака всего примерно в 60 километрах от Эвереста, прежде чем местные власти вынудили его вернуться в Сикким. Именно лекция Ноэля в Эолиан-холле 10 марта 1919 года вдохновила Фрэнсиса Янгхазбенда и Перси Фаррара действовать и привела в движение цепь событий, кульминацией которых стала разведывательная экспедиция на Эверест 1921 года.

Ноэль был необычным человеком, хорошим предпринимателем в современном смысле этого слова и прирожденным промоутером, придумывавшим необычные затеи. Проблема использования искусственного кислорода на горе, ставшая предметом серьезных дискуссий в 1922 году, заставила его задуматься о возможности прокладки трубопровода для подачи газа на вершину горы. Когда решили использовать стальные баллоны, Ноэль предложил сбрасывать их с самолета. Для поддержания линии снабжения через Тибет к Эвересту он предлагал перевезти трактор Citroën через перевал Джелеп-Ла и вверх по долине Чумби. В конце концов, несколько автомобилей раньше доставили далай-ламе в Лхасу, почему бы не сделать это для альпинистов на Эвересте? Ноэль оказался просто кладезем идей для сбора денег на экспедицию, в том числе поэтому Хинкс так высоко ценил его.

По мнению всех участников, Ноэль был прекрасным рассказчиком. На протяжении долгого плавания в Бомбей он регулярно рассказывал о своих путешествиях по Лабрадору, о работе шпионом в Персии, о ранних попытках достичь Эвереста и о военном опыте, когда, будучи инструктором, он стал одним из лучших стрелков из пистолета в британской армии. Естественно, Ноэль не сказал ни слова о месяцах, проведенных в госпиталях, и о нервных расстройствах, от которых долго лечился. С не меньшим энтузиазмом он делился своим увлечением фотографией, в этом искусстве он был более чем подкован. Ноэль-фотограф находился под глубоким влиянием работ итальянца Витторио Селлы, который фактически создал искусство горной фотографии, а также изобрел оборудование, позволявшее делать снимки высокого качества в горах[111]. Вдохновением для Ноэля в кинематографе стал Герберт Понтинг, снимавший антарктическую экспедицию Скотта в 1910–1911 годах. Этот фильм Ноэль смотрел 16 раз, прежде чем отправиться на Эверест.

Подобно Понтингу и Селле, Ноэль разрабатывал и модифицировал свое оборудование для работы в горах. Помимо камер, штативов и тысяч метров пленки он взял светонепроницаемую палатку, контейнеры для проявки и химические фиксаторы, а для сушки негативов – специальную печь, которую можно было топить ячьим кизяком. Фотокамеру он модифицировал по образцу 35-миллиметровой модели Newton-Sinclair, которую Понтинг использовал в Антарктиде. Корпус 30 × 45 сантиметров для легкости был сделан из дюралюминия со специальными подшипниками, не требующими смазки. На окуляр Ноэль придумал надеть защитную резиновую крышку, позволявшую прижимать лицо и не опасаться, что кожа примерзнет к металлу. В контейнер вмещалось 122 метра пленки, подавать ее можно было вручную либо от аккумулятора. Камера была снабжена 50-сантиметровым телеобъективом фирмы Taylor Hobson с оптикой, испытанной и доведенной до ума во время войны. К верхней части камеры Ноэль прикрепил специальный шестикратный телескоп для поиска объектов на горе. В снаряженном состоянии камера весила менее 9 килограммов.

Ноэль взял в экспедицию не только самое современное оборудование, он еще обладал вполне современной по нынешним меркам эстетикой, основанной на редком понимании того, что такое фильм как носитель информации. Технологии, которая породила коммерческую киноиндустрию, тогда не исполнилось и 20 лет. В частности, у британской публики еще не оформились предпочтения: художественные и документальные фильмы показывались в кинотеатрах наравне, и оба формата вызывали восторг