Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

Ну, пусть так, главное, чтобы в воду ничего лишнего не подмешали, но в том он был почти уверен, воду Муми носила из кадушки, а та была на улице, так что, если туда что и подсыпали, за ночь и утро дождь довёл концентрацию вещества почти до нуля. И вода, по идее, должна была быть чистой.

А мылся он с таким усердием потому, что никто из руководителей охраны не допустит его в подвалы, если от него будет пахнуть хоть какими-то ядами. В общем, муми в результате этих утренних процедур вычерпала всю воду из кадушки у дома. И только когда вода закончилась, он с удовлетворением вытираясь чистым полотенцем, произнёс:

— Довольно, на сегодня хватит, теперь одежду подавайте мне.

После того, как надел рубаху и шаровары, как завязал онучи, юноша сел, наконец, за стол, и стал завтракать. Завтракал он только тем, что принёс с собой вчера из города, то есть устрицами, которых освободив от скорлупы, заворачивал в лаваш. Юноша, нет-нет, да и бросал взгляд на глаз под потолком… И отмечал для себя, что пока он делал утреннюю зарядку, мылся и завтракал, глаз дважды менял свою позицию. Да, там, где надо, там знали, что он не проспал и всерьёз готовится к важному делу. И одной из части этой подготовки был завтрак. Устриц вчера он купил у какого-то охотника, ещё воняющего болотом, самых свежих:

— Уж не извольте сумлеваться, барин, токмо из жижи их достал. Потому и прошу за них столько.

Да, устрицы были недешёвыми, но то, что они самые, что ни на есть свежие, Свиньин чувствовал по запаху. И да, исходивший от лепёшек запах подсказывал ему, что жарены они с изрядной долей барсуленьего жира. В общем, у молодого человека завтрак был очень калорийный. И он, благоразумно полагая, что пообедать ему придётся, возможно вечером, съел всё без остатка, сказав Муми лишь:

— Съесть можете опять тот завтрак, что мне предназначается как гостю.

И, конечно же, ассистентка согласилась:

— Да уж, оф коз, не выброшу. Такие вкуснятины как не съесть? Слава демократии!

А он, наевшись до вечера, точно стал собираться. Надел свой армяк, сандалии после того, как Муми их помыла, повязал пояс. Он взял две пары перчаток, а также две маски. Его ждал торжественный ритуал обыска, и к нему, возможно, нужно было прийти с копьём. Но его пришлось бы оставить, а своё прекрасное копьё шиноби нигде оставлять не хотел. Поэтому он засунул за пояс свой вакидзаси, особенный нож, таящий в себе сюрпризы, ну и на всякий случай взял с собой тонкую, потайную кусари-фундо (паяная цепь с грузилами на концах) которую шиноби обычно носил, спрятав в пояс. Ратибор прекрасно понимал, что её непременно найдут, и поэтому даже не думал прятать её. Просто повязал вокруг пояса, скорее для ритуала. Ну, не мог же шиноби, прийти на важное дело всего с одним видом оружия.

— Ох, вы симпли бьютифол! И онучи у вас на ногах просто офигеть какие белые, итс э найс! — Восхищалась Муми, молитвенно скалывая руки перед собой, когда он уже перед дверью надел свою сугэгасу.

— Ну, что ж, тогда желайте мне удачи, она сегодня мне не помешает! — молодой человек улыбнулся ей, поправил очки и вышел в темноту, так как утро ещё не взяло своё у настырной ночи.

— Слава демократии!

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Он не спеша, а куда ему было спешить, если в окнах дворца почти нигде не горел свет, дошёл до главного входа. И там стал прохаживаться по песчаным дорожкам перед ступенями и двумя могучими трёхметровыми големами, что на ночь выставлялись у парадных дверей, наверное, больше для красоты, чем для охраны. Но ждать ему пришлось не очень долго. Вскоре окна стали зажигаться, а потом дверь отворилась и появился невзрачный человек в сером, кажется, халате, то ли с палкой, то ли с длинным стеком в руке, и он стал этих огромных существ загонять в двери:

— А ну, пошли… — И он звонко свистнул. — Пошли, пошли родимые… Да, да, кушать пойдём, кушать… Проголодались за ночь-то… Настоялись бедные, устали… Ну, да ничего, сейчас я вам силоса набросаю сочного, с мидиями, потом помою вас, а потом и отдохнёте.

А могучие существа забавно порыкивали, если не сказать похрюкивали, низким утробным хрюком, причём, при всей своей природной свирепости, совсем беззлобно. Видимо рады были своему смотрителю и близкому завтраку. А смотритель, при помощи палки, загнал их в распахнутые двери и все они затихли где-то в долгих коридорах большого здания. А юноша опять остался на улице один. И наблюдал, как на черном от туч небе, едва-едва светлеет край на востоке прямо над крышей здания. Он так и смотрел бы на приходящий рассвет, если бы вдруг не появился в дверях один молодой, тонконогий человек в белых гольфиках, который, выйдя к ступеням спросил у него:

— Ты, что ли, посланник?

— Имею честь, — коротко ответил шиноби, кивнув своей сугэгасу.

— Я за тобой. Пошли, — произнёс тип в гольфиках, и зашёл в дом.

⠀⠀

⠀⠀

Глава двадцать пятая

⠀⠀

Свиньин уже несколько раз видел человека, что вышел к нему из-за стола. Человеку тому было лет тридцать, и имел он жидкую бородёнку. Он был в свите всевластного управдома, но имени его юноша не знал. До этой минуты…

— Я Зээфф Пудрицкий. — Важно сказал человек Свиньину, задирая нос, когда тот ему поклонился. При этом Пудрицкий сделал важный жест рукой, открытой ладонью: да, Пудрицкий, и это, гой, тебе не фунт болотного каштана. И тогда Ратибор сразу понял, что имеет дело с представителем очень уважаемого семейства. На Зээффе так же, как и на посыльном, были белые гольфики. А ещё он носил тот самый вызывающий полосатый лапсердак, который у богоизбранной молодёжи считался последним криком моды, и который так раздражал всех умудрённых опытом старцев, что носят консервативно-чёрную одежду. На голове у Пудрицкого был роскошный и безусловно дорогой штраймл (шапка, отороченная мехом). А на носу очки.

— Я тут для того, что провести твой обыск. Хотя мне и не охота с тобой возиться, — продолжал Зээфф, указывая на юношу пальцем, как будто это он был во всём виноват. И говорил это Пудрицкий таким тоном, что у Свиньина не возникло и тени сомнения в том, что это очень важное и серьёзное дело доверено очень важному и ответственному человеку. И этот ответственный человек добавил: — Но я вожусь, гой… Потому что