Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Года за два-три до того, как Виктор Петрович решит переезжать в Вологду, мы были туда приглашены вологодскими писателями как бы в гости. Была организована поездка на теплоходе до Великого Устюга, но прежде нас свозили в Феррапонтово, в Кириллов, в Прилуки, показали и другие примечательные места этого старинного города, когда-то предназначавшегося быть столицею российскою… Много прекрасного и в самом городе, и в окрестностях мы увидели и узнали. Но, к сожалению, не только прекрасного… Такое, наверное, присутствует и во множестве других городов и мест, но в Вологде, где было при царе сто, если не более, храмов, увидеть то, что мы увидели в одном из поруганных храмов, когда представитель обкома признался: «Мы показываем вам свой позор…» Это был более чем позор. В бывшем когда-то величественном храме, теперь с выбитыми окнами, с пробитой крышей, с осколками прекрасных в свое время разноцветных витражей, на полу, среди хлама, дерьма, разной ломи и обвалившейся штукатурки лежало распятие Христа Спасителя, беззащитно распластанное, рядом грудились обломки прекрасных настенных фресок, и это еще не все: кто-то из «прихожан» — грабителей и разрушителей — вытер грязные от земли и назема ноги о лик Спасителя… На это невозможно было смотреть без содрогания и невольного в душе вопроса: «Да как же они, нехристи, Бога-то не побоялись?!»

А поездка по реке Сухоне до Великого Устюга была интересна. В близлежащих от берега городах были встречи с населением и почти всякий раз угощали нас гостеприимно ароматной, великолепной ухой. Когда вернулись в Вологду, писатели и обкомовское начальство и предложили Виктору Петровичу переезжать сюда на жительство. Он тогда поблагодарил и отказался, сославшись на слишком сырой климат…

А спустя многие годы мы, уже жители Вологды и съехавшиеся на очередной семинар молодые и немолодые писатели, отработав несколько дней, обговорив, как обстоят дела творческие у авторов, одобрены или возвращены рукописи, собрались ехать в монастырь. Когда стали уговаривать и нас поехать тоже, Виктор Петрович сказал, что глядеть на умирающую Русь — разрушенные храмы, памятники, обезображенные, оскверненные иконостасы, словно чувствуется всюду трупный запах, он никогда не поедет ни в Суздаль, ни в Кижи, особенно после того, как увидел валяющееся на полу распятие Иисуса и об него вытерты грязные, наземные ноги… Сожалею, что я современник всего этого…

Затем собравшиеся писатели и художники расспорились о том, что одним ближе Бунин и Тургенев, чем Чехов, с этим не соглашались и В. Белов, и Ф. Абрамов. Абрамов — за деловое письмо. Виктор Петрович — за детали, описания.

Некоторые попытались предсказать, что же будет писать Виктор Петрович, когда закончит свой «Последний поклон, свое детство». «О чем писать — не наша воля», — об этом сказал еще поэт Рубцов.

Виктор Петрович рассказал, как, съехавшись на какое-то совещание, разговаривали, сбившись в один номер, и тогда Гранин и Бондарев вспоминали, как присутствовали на приемах у Хрущева. Первый раз было все помпезно, а в последний — Хрущев размахивал руками, стучал кулаком по столу и отчего-то напустился на Алигер. А мы, говорят, стоим у стенки, не дышим — оба бывшие военные командиры! И только Овечкин подошел к Алигер, взял ее под руку, вывел из зала и проводил…

А Евгений Иванович Носов, ездивший на похороны Валентина Овечкина, хмуро добавил, что изгнали из Союза писателей Прасолова — запил, заворовался… Снова, сказал, убеждаюсь — есть за что русских презирать.

Заговорили о Шукшине с горьким сожалением — безвременно ушел из жизни. И тут один писатель из Ленинграда сказал, что и нынче, и в будущем году еще много умрет людей. Виктор Петрович возмутился, мол ты думаешь, чего говоришь? А тот; «Это не я говорю, а ученые. Нынче и в будущем году на землю поступит самое минимальное количество солнечных лучей, для сердечников — очень тяжелая атмосфера, многие и умирают от сердечной недостаточности…»

— А где же те солнечные лучи были, когда умер мой близкий и дорогой друг, Александр Николаевич Макаров? Я очень горевал я плакал оттого, что нас так поздно свела судьба… Во время похорон я стоял в почетном карауле, смотрел слушал речи… горевал. А когда узнал, что исключен из членов Союза писателей Александр Исаевич Солженицын… я пожалел что меня не убило на войне… Это был самый черный день моей жизни…

А Витя мой опять загулял. И болит у меня сердце от тревоги — пьяный он становится каким-то озлобленным, и все у нас на грани. А страшно-то как! Так напряженно здесь мы с ним еще не жили. А вон в поздравительной открытке мне пишут: «Маша! Береги Витю. Он — комета в человеческом море».

Кабы в Машиной было это воле! Он и сам в такую минуту сказал, мол, наплевательски мы относимся к себе. А утром другого дня (это будет уже в Сибири) лежит на машинке: «Я как-то утром или ночью, может быть, осенью (весной не хочется) остановлюсь в пути и поверну обратно. Туда, откуда я пришел. Куда пойду уж безвозвратно, простившись с вами, люди, навсегда.

Но не с природой, всех нас породнившей. И пусть меня поднимут на увал, На тот увал, что ждет меня давно, за милою моей деревней. За бабушкиным огородом.

Пусть по распадку, где ходил я с ней по землянику, поднимут меня те, кого любил я и кому дорог. И пусть не плачут обо мне. Пусть словом или песнею помянут — и я ее услышу. Ведь говорят, что после смерти люди еще два дня слышат, но уж ответить не могут. Услышу из земли, сам став землею. Но перед тем, как стать землею, последней каплей крови с родиной поделюсь, последний вздох пошлю в природу. И если осенью увидите на дереве листок вы самый яркий, так, значит, капелька моя в листе том растворилась, и ожила природа красотою, которой отдал я всего себя и за которую немало слез я пролил, немало мук принял, и кровь не раз пролил.

Прощаюсь с вами, мои слезы, мои муки, кровь моя. Прощаюсь, веря, что рожденный в муках и живший муками, не мучаю я вас своим прощаньем. Прощайте, люди! Я домой вернулся, я к матери моей вернулся, к бабушке, ко всей родне. Не будьте одиноки без меня. Жизнь коротка. Смерть лишь бесконечна. И в этой бесконечности печальной мы встретимся и никогда уж не простимся. И горести, и мук не испытаем, и муки позабудем, и путь наш будет беспределен.

Прощайте, люди! Умолкаю, слившийся с природой. Я слышу новое зачатье