Девочка для Шторма - Ольга Медная

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. Ту самую дверь, которую он приказал никогда не закрывать. Мое личное пространство перестало существовать. Моя воля перестала существовать. Шторм просто забрал их, как забирают ненужную игрушку у ребенка.

В голове набатом стучали слова Риты. «Он — причина, по которой твоя мать оказалась в больнице». Это не укладывалось в сознании. Как можно быть одновременно и палачом, и спасителем? Как можно одной рукой оплачивать счета из реанимации, а другой — подписывать приказы, которые разрушают жизни?

Я закрыла глаза, и перед мысленным взором всплыли обрывки той ночи. Ночи моего «наказания».

Я тогда была так уверена в себе. Думала, что смогу перехитрить его, выкрасть эти чертовы документы, найти лазейку. Я помню холод металла сейфа, дрожь в пальцах и тот момент, когда свет в кабинете внезапно включился. Его тень — огромная, пугающая — накрыла меня раньше, чем он успел произнести хоть слово.

Он не кричал. Это было самое страшное. Его спокойствие всегда было предвестником бури. Я помню, как он подошел ко мне, как перехватил мои запястья — его хватка была железной, но при этом странно осторожной, словно он боялся сломать меня раньше времени.

— Ты решила, что достаточно выросла, чтобы воровать у меня, Лиза? — его голос тогда вибрировал прямо у моего уха.

Он наказывал меня не просто как босс провинившуюся шестерку. Он делал это властно, подавляюще, заставляя меня каждой клеткой кожи чувствовать свою беспомощность. Он выжигал во мне искры непослушания, подчиняя себе не только мое тело, но и мои мысли. И самое ужасное, самое постыдное, в чем я боялась признаться даже самой себе — это то, что в ту ночь, среди страха и унижения, я почувствовала это чертово притяжение.

Это была какая-то больная, извращенная химия. Его сила, его запах — смесь дорогого табака, виски и опасности — дурманили меня. Когда он смотрел на меня так, словно владел каждой моей мыслью, я на мгновение забывала, кто он такой. Я видела в нем не тирана, а скалу. Единственную опору в мире, который рушился на части.

«Стокгольмский синдром», — горько усмехнулась я, кусая губы до крови.

Но сегодня маски были сброшены. Рита принесла не просто бумаги — она принесла зеркало, в котором я увидела свое истинное положение. Я не партнер. Я не ученица. Я — проект. Его личный эксперимент по созданию идеальной преданности.

Как я могу продолжать чувствовать этот трепет, когда знаю, что он виноват в каждом приступе моей матери? Как я могу хотеть его близости, зная, что каждое его «доброе» дело было лишь очередным витком проволоки на моем заборе?

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал. Ненавидела за то, что он запер меня. Но больше всего я ненавидела себя за то, что даже сейчас, когда я знала правду, часть меня всё равно ждала, когда он войдет в эту дверь. Ждала его тяжелых шагов по коридору, его властного голоса, его присутствия, которое заполняло всю пустоту внутри меня.

Это была клетка. Красивая, дорогая, с золотыми прутьями и видом на огни большого города. Шторм не просто запер меня в особняке. Он запер меня в самой себе, заставив любить своего мучителя.

— Бумажки, — прошептала я, вспоминая его издевательский тон. — Для него это просто бумажки.

А для меня это была моя уничтоженная реальность. Он сказал, что правда — это то, во что я выбираю верить. Он хочет, чтобы я верила в него. Чтобы я закрыла глаза на факты и выбрала его защиту.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Если я останусь здесь, под его охраной, в его постели, под его взглядом — я окончательно исчезну. Лиза, которую я знала, умрет, и останется только тень, послушная воле Шторма.

Но есть ли у меня выбор? Мама… её жизнь всё еще в его руках. И эта связь между нами — это притяжение, которое я не могла контролировать — оно было крепче любых цепей.

Я легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Внизу хлопнула дверь машины — Ганс вернулся. Особняк погрузился в ночную тишину, прерываемую лишь тихим гулом вентиляции.

Я знала, что он наблюдает за мной через камеры. Знала, что он видит каждый мой вдох. И, несмотря на всю свою ярость, я чувствовала, как внутри предательски разливается тепло от осознания того, что я не одна. Что он там, за стеной, думает обо мне.

Это была моя личная преисподняя. И самое страшное было то, что я начала называть её домом.

Шторм:

Я смотрел на мониторы видеонаблюдения, не отрываясь уже второй час. Лиза сидела в спальне у окна. Она не плакала — я бы предпочел, чтобы она рыдала, билась в истерике или крушила мебель. Это было бы понятно. Это можно было бы сломать. Но она просто сидела, глядя в пустоту, и эта её тихая, застывшая ярость пугала меня больше, чем чей-либо заряженный ствол.

Я поймал себя на том, что кручу в руках зажигалку, раз за разом высекая искру. Огонь отражался в темном стекле.

«Привязался», — шепнул внутренний голос, который я годами пытался заглушить бетоном и кровью.

Когда я только начинал эту игру с болезнью её матери, всё казалось математически выверенным. Мне нужен был человек с чистой биографией и железным стержнем. Лиза подходила идеально. Я создал условия, подстроил капкан, а потом протянул руку помощи, как милосердный бог. Я ждал от неё преданности пса, ждал, что она станет идеальным продолжением моей воли.

Но я не учел одного: того, как она будет смотреть на меня после каждой удачной сделки. В её глазах была не просто благодарность. Там было что-то такое, что заставляло моё давно огрубевшее сердце сбиваться с ритма.

Я помню, как в порту, когда ветер трепал её волосы, а она хладнокровно ставила на место тех портовых выродков, я поймал себя на безумной мысли. Я хотел подойти и закрыть её собой от этого холодного ветра. Не потому, что она мой актив. А потому, что она — Лиза.

— Ссука, — выдохнул я, отшвыривая зажигалку в сторону.

Моя привязанность была моей слабостью, и я это ненавидел. Каждая минута, которую я проводил, думая о ней, ночь с ней, делала меня уязвимым. Я должен был раздавить её сомнения сегодня. Я должен был быть жестким, должен был запугать её