«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Гирлянды, спадали тени ветвей.

Теперь она крепка и шершава, хорошо разрослась.

Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда

Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается

Призрак качелей моей маленькой дочери.

После смерти Хэйзель Шейд говорит, что «I. P. H» («Институт Подготовки к Потустороннему») научил его тому, что «никакой призрак / Не встанет грациозно, чтобы нас / Приветствовать в темном саду, близ карии». Тем не менее в конце поэмы, смотря на разворачивающуюся перед ним картину, Шейд силой своего искусства сплавляет воедино карию, закатное солнце, бабочку, «призрачное» воспоминание о раскачивающихся качелях Хэйзель, «тень» Сибиллы близ дерева, а также присутствующий во всем и нежно хранимый супругами образ дочери. Обыкновенный, казалось бы, вечер становится фрагментом замысловатой текстуры, смело сотканной Шейдом, чтобы воспеть все то, что он разделяет со своей женой, чтобы почтить память всего того, что они потеряли в лице Хэйзель. Куда более завуалированно и обманчиво, чем в неумолимом контрапункте последней ночи Хэйзель, в заключительных строках поэмы Шейд разыгрывает свою «игру миров», отвечая на смятение той далекой страшной ночи стройностью своего замысла и своей уверенностью в присутствии высшего замысла во всем сущем, замысла, различимого даже в случайных событиях уходящего дня.

3. Комментарий

Замечание Мартина Эмиса о том, что «самые обычные вещи» Набоков «умеет делать лучше, чем кто-либо», особенно применимо к одной из самых необычных «обычных вещей», когда-либо превращенных в повествование, а именно – к занимающему бóльшую часть «Бледного огня» Комментарию. Свыше двухсот страниц построчных примечаний могут, казалось бы, обернуться катастрофой для повествования, однако Набокову удается связно рассказать в этих примечаниях три захватывающих в своей контрастности истории: непритязательно-интимную (дружба Кинбота с Шейдом в Нью-Уае), экзотическую (побег Чарльза II с Зембли) и желчно-сатирическую (охота Градуса за живущим инкогнито в изгнании королем); причем все сюжетные линии достигают своей кульминации в последнем примечании. Для этих историй Набоков создает декорации, в которых соседствуют черты реализма (атмосфера небольшого американского университетского городка) и характерные для «романтических драм» пространственные сдвиги (сказочное королевство Зембля). Среди этих декораций он помещает одного из своих самых оригинальных и незабываемых персонажей – нелепого, смешного, неизбывно трагичного Чарльза Кинбота. Несмотря на всю неразбериху, вносимую Кинботом, Набоков позволяет нам насладиться формой повествования и авторской волей, ощутимой в кажущемся хаосе Комментария.

Одна ни на мгновение не ослабевающая ирония формирует весь Комментарий целиком. Вместо того, чтобы предоставить читателю своего громадного apparatus criticus[17] результаты усердной работы в лабиринтах книгохранилищ, вместо того, чтобы снабдить читателей всей необходимой информацией, собирать которую у них не будет времени, Кинбот признается в том, что в «одинокой избушке, где [он живет] подобно Тимону в пещере», нет библиотеки (прим. к стр. 39–40), что за исключением одного-единственного интервью он не предпринимал никаких изысканий вообще. Тем не менее, в отличие от читателей Кинбота, читатели Набокова получают возможность делать свои простые и неожиданные открытия, недоступные автору комментария. Для большинства этих открытий нет нужды в бесконечной борхесовской библиотеке – достаточно хорошего словаря, полного собрания сочинений Шекспира, а также любопытства, памяти и воображения. То, что мы можем найти в Комментарии, зависит не столько от тайного знания эрудитов, сколько просто от трезвой оценки человеческого поведения и характера.

Примечание к строкам 1–4

При первом чтении мы можем не отдавать себе отчета, но, безусловно, чувствуем, насколько – несмотря на разброд в мыслях Кинбота – тверд контроль Набокова над Комментарием. Первое примечание открывается полезным и элегантным парафразом начальных строк «Бледного огня» с образом свиристеля, и парафраз этот заставляет нас вернуться к самой поэме, устанавливая тем самым такой порядок чтения, при котором Комментарий может стать для нас источником дополнительного удовольствия. В конце Предисловия Кинбот заявляет: «Разрешите мне сказать, что без моих комментариев текст Шейда попросту лишен всякой человеческой реальности, ибо человеческая реальность такой поэмы, как эта, чересчур капризной и сдержанной для автобиографии, с пропуском многих содержательных строк, необдуманно им отвергнутых, зависит полностью от реальности автора и его окружения, привязанностей и т. д., – реальности, дать которую могут только мои примечания. Мой дорогой поэт, по всей вероятности, не подписался бы под таким заявлением» (36). Действительно, первое примечание Кинбота сообщает некоторые личностные подробности, которые пропускает Шейд: в какой-то степени реальность эта воссоздана с помощью полета фантазии в стиле biographie romancée[18] («Мы можем вообразить Джона Шейда в раннем отрочестве, наружностью неказистого, но во всех остальных отношениях прекрасно развитого юношу, испытывающим первое эсхатологическое потрясение, поднимая неуверенными пальцами с травы плотное овальное тельце и рассматривая красные, как бы восковые, полоски, украшающие серовато-бурые крылья и изящные рулевые перья, тронутые желтым на концах, ярким, как свежая краска»). Сообщенные Кинботом сведения отчасти полезны, но в гораздо большей степени они вызваны к жизни неспособностью комментатора надолго сфокусировать свое внимание на чем-то, кроме самого себя:

Когда в последние годы жизни Шейда я имел счастье быть его соседом средь идиллических холмов Нью-Уая (см. Предисловие), я часто видел именно этих птиц, весело питающихся синими, с меловым налетом, ягодами можжевельника, росшего на углу его дома (см. также строки 181–182).

Мое знакомство с садовыми Aves сначала ограничивалось североевропейскими видами, но молодой нью-уайский садовник, к которому я проявил интерес (см. прим. к строке 998), научил меня определять по силуэтам целый рой маленьких чужестранок тропического типа и смешные их голоса <…>.

И без того невозможно эгоцентричное для академического комментария, это примечание достигает нового пика абсурда, когда Кинбот указывает на то, что похожая на свиристеля птица изображена на гербе «земблянского короля Карла Возлюбленного (р. 1915), злоключения которого я столь часто обсуждал с моим другом». Тема Зембли была затронута в Предисловии четыре раза, но только мимоходом. Похоже, теперь Кинбот считает, что пора уже вывести на сцену подлинного героя Комментария – человека, о чьих злоключениях он так часто говорил с Шейдом, человека, который должен был стать героем поэмы «Бледный огонь».

Последний абзац первого примечания сообщает всего одну полезную биографическую деталь («Поэма была начата ровно посредине года, в первые минуты после полуночи 1 июля»), чтобы тут же, в силу зацикленности Кинбота на самом себе, свернуть к намеку на его очередной сексуальный интерес («пока я играл в шахматы с молодым иранцем, студентом нашей летней школы») и завершиться таинственным, но явно неуместным в этом контексте признанием: «<…> я не сомневаюсь, что наш поэт понял бы искушение, испытанное его комментатором, синхронизировать с этой датой роковой