«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

страшные ночи, я привык обращаться к окнам дома моего соседа в надежде найти проблеск утешения (см. прим. к стр. 47–48). Чего бы не дал я тогда за то, чтобы с поэтом случился новый сердечный припадок (см. стр. 691 и прим.), чтобы меня позвали к ним в дом с ярко освещенными окнами, посреди ночи, в великом горячем приливе симпатии, кофе, телефонных звонков, рецептов из земблянских трав (они творят чудеса!) и с воскресшим Шейдом, плачущим в моих объятиях (“Ну, будет, будет, Джон…”)» (62/110–111).

Кинбот также утверждает, что он был «единственным зачинателем» («the only begetter», см. Предисловие, с. 22) «Бледного огня», но эта его уверенность основана всего лишь на обманчивом ощущении собственной значимости: «Как упорно наш поэт вызывает образы зимы в начале поэмы, которую начал благоуханной летней ночью! Механизм ассоциации легко различим (стекло приводит к хрусталю, а хрусталь ко льду), но суфлер, скрытый за ним, остается неизвестным. Скромность мешает предположить, что на выбор сезона повлияло знакомство поэта с его будущим комментатором, происшедшее зимой» (прим. к с. 35). «Скромность мешает предположить», – говорит Кинбот с помпезной обезличенностью ложной скромности и все-таки не только предполагает, но отмечает, настаивает: он и есть тот самый суфлер.

Это утверждение не заслуживает ничего, кроме усмешки, но Набоков последовательно наполняет отчаянное влечение Кинбота к Шейду восторгом и энтузиазмом, которыми трудно не заразиться, несмотря на всю их нелепость: читателю должно передаться желание Кинбота навязать Земблю Шейду с «бесшабашной щедростью пьяницы»; почти что сексуальное возбуждение, сопровождающее все попытки Кинбота одарить Шейда своей историей («я понял, что он до краев полон моей Земблей, <…> готов прыснуть, лишь стоило моргнуть глазом»)2; его неудержимая тяга к шпионству за Шейдом, занятым работой над «большой поэмой» (47–48/99), которую поэт не хочет ни с кем обсуждать; ошеломительное ощущение предательства, испытанное Кинботом, когда он понимает, что по вечерам Шейд читает Сибилле только что написанное; муки разочарования, пережитые им после того, как он узнаёт, что его видения Зембли так и не были навечно вплавлены в янтарь Шейдова стиха.

Набоков позволяет Кинботу явить свою одержимость с тем же пылом, с каким Гумберт Гумберт являет свою. Так же как Гумберту почти удается убедить некритичных читателей «Лолиты» закрывать глаза на последствия его одержимости, Кинбот способен убедить некоторых в том, что Шейд был обязан изложить многоцветную историю Зембли своим стихом. Но в том-то и состоит главная читательская задача на этом втором, нью-уайском, уровне Комментария. Мы должны разглядеть за Кинботовой завороженностью собственной точкой зрения всю невыносимость его маниакального поведения – его попытки навязать свою историю Шейду, его бесстыдную, почти угрожающую слежку за соседями, его злостное пренебрежение человеком, которого он называет своим другом, и всеми остальными, за исключением самого себя, его полную неспособность оценить уникальное доверие, связующее двух любящих супругов, – мы должны разглядеть это и понять, как великодушен и мягок Шейд в отношении своего интересного, отчаянного, но крайне неприятного соседа.

Одной сцены будет достаточно. Однажды утром по дороге из церкви Кинботу слышится голос Шейда, говорящего: «Приходите вечером, Чарли», – хотя вокруг никого нет.

Я тотчас позвонил по телефону. Шейдов нет дома, сказала развязная служаночка, противная маленькая поклонница, приходившая к ним стряпать по воскресеньям и, не сомневаюсь, мечтавшая приласкаться к старому поэту как-нибудь в отсутствие жены. Я снова позвонил двумя часами позже, попал, как всегда, на Сибиллу; стал настоятельно просить к телефону моего друга (мои телефонные поручения никогда не передавались), добился и спросил его как можно спокойнее, что он делал около полудня, когда я услышал его как большую птицу в моем саду. Он не мог точно вспомнить, сказал, подождите минутку, он играл в гольф с Полем (кто бы он там ни был) или, по крайней мере, смотрел, как Поль играет с другим коллегой. Я крикнул, что должен повидать его вечером, и вдруг, без всякой причины, разразился слезами, затопив телефон и задыхаясь – такого пароксизма со мной не случалось с тех пор, как 30 марта меня покинул Боб. Было суетливое совещание между Шейдами, а затем Джон сказал: “Чарльз, послушайте, давайте пойдем сегодня вечером на хорошую прогулку. Я вас встречу в восемь”. Это было моей второй хорошей прогулкой с 6 июля (неудовлетворительный разговор о природе); третьей – 21 июля – предстояло быть чрезвычайно краткой.

На чем я остановился? Да, мы с Джоном опять шагали, как бывало, в лесах Аркадии под лососиновым небом.

«Ну, – сказал я весело, – о чем это вы писали вчера вечером, Джон? Окно вашего кабинета просто пылало».

Он ответил: «О горах».

Хребет Бера, возвышенность, состоящая из камня в прожилках и косматых елей, встал передо мной во всей своей мощи и величии. Это чудное известие заставило заколотиться мое сердце, и я почувствовал, что теперь, в свою очередь, могу позволить себе быть великодушным. Я попросил моего друга больше ничего мне не говорить, если ему не хочется. Он сказал, да, не хочется, и начал жаловаться на трудности добровольно взятого на себя дела. Он высчитал, что в течение последних двадцати четырех часов его мозг проработал около тысячи минут и произвел пятьдесят строк (скажем, семьсот девяносто семь по восемьсот сорок семь) или по одному слогу каждые две минуты. Он окончил свою Третью, предпоследнюю, песнь и начал Песнь Четвертую, последнюю (см. Предисловие, см. немедленно Предисловие), – и не очень ли буду я огорчен, если мы отправимся домой – хотя было всего около девяти, – чтобы он мог нырнуть обратно в свой хаос и вытащить оттуда свой космос со всеми его мокрыми звездами?

Как мог бы я сказать «нет»? Этот горный воздух ударил мне в голову. Он воссоздавал мою Земблю! (802/297–299)

Комические обертоны этого отрывка очевидны: неувязка между кратким ответом Шейда: «О горах», – то есть о той горе, которую госпожа З. видела во время клинической смерти, о ее «Мон-Блоне» из Песни Третьей, – и предположением Кинбота о том, что Шейд пишет о побеге Чарльза II через горы; эротический нарциссизм, заключенный в двусмысленности описания хребта Бера3, встающего «во всей своей мощи и величии». Но все это только отвлекает от куда более важных выводов, которые внимательный читатель может сделать о Кинботе-человеке.

Его презрение к «служаночке, противной маленькой поклоннице», которая (Кинбот не сомневается) мечтает «приласкаться к старому поэту как-нибудь в отсутствие жены», говорит о том, как мало его самовлюбленность имеет общего с его самосознанием. Ведь он тоже противный поклонник Шейда, он тоже извлекает сексуальное удовольствие из отношений с поэтом, он тоже с