«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

«В Онхаве неуклонно подрастал небольшой небоскребик из ультрамаринового стекла. Климат как будто улучшался. Налоговая система была предметом чистой красоты. Бедные понемножку становились богаче, а богатые – беднее» (12/86).

Самая большая из земблянских странностей – сексуальная инверсия, в результате которой гомосексуализм становится если не нормой, то по меньшей мере особой земблянской «мужественной» формой любви. Слова Шейда «моя спальня» (его детская спальня в доме, где он по-прежнему живет) провоцируют знаменательное примечание Кинбота, посвященное земблянской сексуальности:

Наш принц был привязан к Флёр, как к сестре, но без легчайшей тени кровосмесительства и вторичных гомосексуальных осложнений. У нее было маленькое бледное личико с выступающими скулами, ясные глаза и вьющиеся темные волосы. Говорили, что светский скульптор и поэт Арнор, проходив месяцы с фарфоровой чашкой и туфелькой Золушки, нашел во Флёр то, чего искал, и применил ее груди и ступни к своей «Лилит, зовущей назад Адама»; но я отнюдь не эксперт по этим нежным предметам. Отар, ее любовник, говорил, что, когда идешь за ней и она знает, что за ней идут, покачивание и игра ее узких стройных бедер необыкновенно художественны, как то, чему арабских девушек обучали в специальных школах специальные парижские сводни, которые затем бывали удушены. Ее хрупкие щиколотки, говорил он, которые она ставила очень тесно одна к другой в своей изящной, колеблющейся походке, были те самые «осторожные драгоценности», о которых Арнор говорит в стихотворении о miragarl (девушке-мираже), за которые «король грез в песчаных пустынях времени отдал бы триста верблюдов и три фонтана».

On ságaren werém tremkín tri stána

Verbálala wod gév tri phantána

(я отметил ударения) (80/125).

Начиная со скользкой фразы «без легчайшей тени кровосмесительства и вторичных гомосексуальных осложнений», это примечание расфокусирует наш взгляд на земблянскую сексуальность. Отсылки к мифу и сказке (Лилит и Золушка), смачная неправдоподобность «светского скульптора», измеряющего грудь и ступни всем земблянским женщинам, экзотичность «арабских девушек» и «специальных парижских сводней, которые затем бывали удушены», ощущение, что отвратительное начинает казаться безобидным за вуалью удаленности, мысль о том, что женская красота всего лишь мираж, – все это только подготовка к странным сценам, составляющим главное содержание этого примечания. Подталкиваемая амбициозной матерью-графиней, Флёр де Файлер ведет осаду спальни принца (будущего Чарльза II) в течение сорока дней между смертью королевы-матери и его коронацией, но «соблазнительницей» она оказывается «плохой». Описание нимфовидного, едва прикрытого тела Флёр, ее нерешительного и безнадежного приступа («[н]а второй день их смехотворного сожительства на ней была всего лишь пижамная кофточка без пуговиц и рукавов. Вид ее четырех голых конечностей и трех мышек (земблянская анатомия) раздражал его») придает гетеросексуальным отношениям такой неестественный, причудливый характер в глазах будущего короля, что его «более мужественные утехи» кажутся вполне оправданными. Только по мере того, как осторожность Кинбота начнет постепенно ослабевать, приподнимется завеса над гораздо более постыдной стороной королевской гомосексуальности – над предпочтением, которое он отдает мальчикам.

Главное откровение земблянской линии Комментария – первое главное открытие при первом чтении романа – это то, что Чарльз II и Кинбот – одно лицо. Кинбот скрывает это от окружающих и от нас до тех пор, пока мы не вчитаемся в Комментарий достаточно глубоко, и наслаждается этим секретом именно как секретом, то есть тем, что следует скрывать и чем следует одаривать. Во время одной из их вечерних прогулок Кинбот говорит Шейду: «<…> как только ваша поэма будет готова, как только величие Зембли сольется с величием ваших стихов, я намерен открыть вам одну последнюю истину, необычайный секрет, который совершенно вас успокоит» (433–434/249). Комментируя немногим ранее отвергнутую Шейдом и сохранившуюся в черновике цитату из Поупа («В героях пьяницу, безумца в королях»), Кинбот задается вопросом: «Или же он боялся оскорбить настоящего короля? Обдумывая недавнее прошлое, я никак не мог задним числом установить, точно ли он “разгадал” мой секрет, как он однажды заметил (см. примечание к строке 991)» (417–424/235). На этом этапе будет немного читателей, секрет еще не разгадавших, и, помимо тех, кто уже прошел вслед за перекрестной ссылкой из Предисловия на примечание к строке 991, лишь немногие читатели откажут себе в удовольствии обратиться к этому примечанию теперь, чтобы подтвердить свою догадку. Пусть секрет не раскрыт полностью и на этот раз, он почти выдан: прося Шейда показать рукопись практически законченной, по словам автора, поэмы, Кинбот говорит: «Я обещаю открыть вам, почему я дал вам или, скорее, кто дал вам вашу тему».

Даже если тропинка перекрестных ссылок Предисловия не приводит нас к пониманию того, что Кинбот и Чарльз II – одно и то же лицо, мы все-таки можем добраться до Кинботова секрета окольными путями. Это и обуревающее Кинбота желание открыть свое инкогнито при всех усилиях его сохранить: «Вообразите мягкосердечного неуклюжего великана, вообразите историческую личность <…> вообразите монарха в изгнании» (Предисловие, 23). Это и обмолвка Кинбота, славящего правление Чарльза II: «Бедные понемножку становились богаче, а богатые – беднее (в соответствии с тем, что, возможно, будет когда-нибудь известно под названием Закона Кинбота)» (12/86). Это и наше предчувствие, что такой нарцисс, как Кинбот, может быть настолько заворожен личностью Чарльза II, только если он сам и есть Чарльз II, – догадаться об этом можно уже по первому длинному примечанию о Зембле, посвященному родителям Чарльза II (прим. к стр. 71). Это и возможность проверить внезапную догадку, заглянув в Указатель имен, в пояснении к которому говорится: «Прописные буквы Г., К. и Ш. (каковые см.) обозначают трех главных действующих лиц этой книги» (с. 347; в Указателе нет статьи «Карл II» под литерой «К», что само по себе уже подсказка; если мы следуем за «каковые см.», то находим «К., см. “Чарльз II” и “Кинбот”»; если мы не обратим внимание на пояснение к Указателю и перейдем прямо к статье «Чарльз II», то в самом ее конце увидим: «См. также “Кинбот”»). Это и настолько яркие детали, и настолько сильное эмоциональное напряжение некоторых сцен, – например, той, в которой наследника ночью извещают о кончине матери (71/120–122), – что кажется, будто повествователь был их главным действующим лицом. Это и обращенные к Дизе слова Чарльза о том, что он поедет в Америку преподавать литературу (433–434/247), притом что Кинбот недавно прибыл в эту страну именно с такими намерениями. Это и вопрос Шейда, заданный после того, как он услышал рассказ о последней встрече Чарльза II с Дизой: «Как вы можете знать, что все эти интимные подробности о вашем ужасном короле правда?» (433–434/248).