«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

факт – отбытие из Зембли будущего цареубийцы Градуса. На самом деле Градус покинул Онхаву 5 июля на копенгагенском самолете». Здесь Градус упомянут впервые, и нам, конечно, хочется узнать, почему его влияние на сюжет будет «роковым», но уже то, что, по мнению Кинбота, Градус заслуживает упоминания в самом первом примечании, то, что Кинбот испытывал искушение пожертвовать историческим фактом ради симметрии, и его уверенность в том, что Шейд понял бы это искушение, – подтверждает все подозрения относительно Кинбота, возникшие в ходе чтения Предисловия. Оказывается, человек, который уверен в том, что только он способен представить поэму Шейда читателю, не понимает ни своей задачи в качестве комментатора «Бледного огня», ни самого автора поэмы, которого называет своим другом.

Предлагая читателю пояснительный пересказ начальных строк поэмы и несколько трогательных подробностей биографического контекста, первое примечание говорит куда больше об эгоизме Кинбота, о его неспособности понять Шейда, о его сексуальных интересах, о его озабоченности Земблей и болезненной сосредоточенности на Градусе. Тем не менее в этом «беспорядочном» примечании Набоков представляет каждую из главных тем романа, приглашая нас читать не вместе с Киботом, а между его строк, получая удовольствие как от его беспардонной эксцентричности, так и его академических притязаний.

Чтобы вскрыть главную иронию романа, требуется всего лишь понимание того, чем один персонаж обязан другому. Помня об этом, мы сможем сквозь выдвигаемую Кинботом на первый план героику – его «славную дружбу» с Шейдом, исключительность его роли компаньона, вдохновителя и редактора поэта, как и «славные злоключения» его собственного прошлого, – увидеть весь комизм, весь пафос безумного, невыносимого эгоцентризма, который отталкивает от Кинбота окружающих до тех пор, пока он не остается в полном одиночестве, страхе и отчаянии.

Первое прочтение Комментария несет в себе четыре основных открытия. Главное открытие, главная шутка романа – в том, что примечания Кинбота имеют мало общего с поэмой Шейда. Внутри этого открытия заключена серия открытий несколько более замедленного действия: они касаются личности Кинбота, истинных взаимоотношений между Кинботом и Шейдом, между Кинботом и Чарльзом II Земблянским, а также между Кинботом и Градусом. Обратимся к каждому из этих четырех открытий поочередно, в порядке удаления Комментария от текста поэмы Шейда.

Открытие первое. Кинбот-комментатор

Несоответствия между Комментарием и поэмой оборачиваются множеством миниатюрных комических открытий, самые простые из которых требуют от читателя всего лишь вернуться к тексту Шейда, чтобы оценить наглость и тщеславие Кинбота, его отчаянную и бесстыдную зацикленность на собственной персоне. «Строка 62: часто», – сообщает заголовок примечания, которое начинается так: «Часто, почти еженощно, в течение всей весны 1959 года, я жил в страхе за свою жизнь. Одиночество – это игральное поле Сатаны». При этом в поэме говорится следующее: «Огромная скрепка телеантенны блестит на месте / Негнущегося флюгера, который часто посещал / Наивный и воздушный пересмешник». От нас не ускользает комическая неспособность Кинбота объяснять слова («лемниската»); единицы измерения (см. прим. к стр. 120–121); представителей фауны («виргинийская белянка»); социокультурные особенности («Строка 130: Я никогда не бил мячом об землю на бегу и не заносил биты». «Откровенно говоря, я тоже никогда не отличался в футболе или в крикете. Я недурной наездник, крепкий, хоть и не ортодоксальный лыжник, хороший конькобежец, увертливый борец и страстный альпинист», – европейцу Кинботу невдомек, что американец Шейд имеет в виду баскетбол и бейсбол и что ему самому в этом примечании не место); и особенно – литературные аллюзии (рассказы о Шерлоке Холмсе, отсылки к Харди, Элиоту, Фросту, Браунингу, По, Шекспиру). Несмотря на ясную подсказку поэта, Кинбот не в состоянии идентифицировать источник названия поэмы, но зато, как тяготеющий к англокатолицизму верующий, не может не сообщить по поводу строк

Я прислушивался к жужжанию голосов внизу и молился,

Чтобы все всегда были здоровы,

Дядья и тетки, горничная, ее племянница Адель,

Видавшая Папу, люди в книжках и Бог, —

следующее: «Пий X, Джузеппе Мельхиор Сарто, 1835–1914, на Папском престоле в 1903–1914» (85/131). Неспособный уловить аллюзии Шейда, Кинбот сворачивает к своим навязчивым идеям и фантазиям:

Мое отрочество было слишком счастливым и здоровым, чтобы заключать в себе что-либо отдаленно напоминающее обморочные припадки, испытанные Шейдом. У него, вероятно, была легкая форма эпилепсии, схождение нервов с рельс в одном и том же месте, на одном и том же изгибе пути, каждый день в течение нескольких недель, пока природа не исправила повреждения. Кто может забыть добродушные, лоснящиеся от пота лица медногрудых железнодорожных рабочих, опирающихся на свои лопаты и провожающих глазами окна осторожно скользящего мимо экспресса? (162)

Случайная метафора, пришедшая на ум Кинботу («схождение нервов с рельс»), заставляет его перескочить с одного на другое, и он уводит нас в чащу своего прошлого, своих сексуальных предпочтений, своей жажды быть в центре внимания. И как обычно, Набоков позволяет Кинботу упиваться ностальгией и лирическим восторгом, неотделимыми от абсурда его неуместности.

«бледный огонь»

Каждый уровень Комментария дарит нам определенное открытие, в которое Набоков закладывает возможность следующего открытия или загадку, требующую нашего пристального внимания. Как и в Предисловии, для особенно пытливых Набоков припасает отдельную награду, но в то же время оставляет возможность разгадки и для всех остальных.

В примечании к строке 12 Кинбот сообщает, что «последний король Зембли, отчасти под влиянием своего дяди Конмаля, великого переводчика Шекспира (см. прим. к строкам 39–40 и 962), несмотря на частые мигрени, страстно увлекался литературоведением». Если мы пойдем вслед за обеими перекрестными ссылками, то сперва найдем примечание Кинбота к черновому варианту одного двустишия, которое Шейд впоследствии решил отбросить. Процитировав отброшенный вариант, Кинбот добавляет:

Нельзя не вспомнить строк из «Тимона Афинского» (акт IV, сцена 3), где этот мизантроп обращается к трем ворам. За отсутствием библиотеки в моей одинокой избушке, где я живу подобно Тимону в пещере, я принужден – чтобы быстро процитировать – произвести обратный перевод этого места прозой с земблянского стихотворной версии «Тимона», каковая, я надеюсь, достаточна близка к оригиналу или, по крайней мере, верна ему по духу:

Солнце – вор: оно завлекает море

и грабит его. Месяц – вор:

он крадет у солнца свой серебристый свет.

Море – вор: оно растворяет месяц.

Для достойной оценки Конмалевых переводов Шекспира см. примечание к строке 962.

Обратный перевод с земблянского должен заставить любопытного – или подозрительного – читателя сверить этот фрагмент с шекспировским оригиналом, что откроет нам не только вполне ожидаемый комизм искажения оригинала