«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

в двойном обратном переводе, но и, совершенно неожиданно, – источник заглавия поэмы Шейда1. Держа в уме эту перекрестную ссылку, мы переходим ко второй ссылке, данной в примечании к строке 12, и наталкиваемся на пояснение Кинбота к следующим строкам Шейда: «Но эта прозрачная штука требует заглавия, / Подобного капле лунного света. Помоги мне, Вильям! “Бледный огонь”», – пояснение, в котором Кинбот верно заключает, что поэт позаимствовал название поэмы у Шекспира, однако добавляет: «Но в котором произведении Барда выискал его наш поэт? Моим читателям придется сделать собственное изыскание. У меня с собой всего только крошечное жилетно-карманное издание “Тимона Афинского” – по-земблянски. В нем, во всяком случае, нет ничего, что могло бы показаться эквивалентом “бледного огня” (будь это так, мое везение оказалось бы статистически чудовищным)» (стр. 327).

Таким образом, мы можем разгадать загадку заглавия, лишь прочитав примечание к строке 12 и, в качестве бонуса за обращение к перекрестным ссылкам, вернувшись к словам Кинбота о том, что «последний король Зембли <…> страстно увлекался литературоведением». Если мы окажемся достаточно любопытны, чтобы пройти по следу этих перекрестных ссылок, то узнаем из Предисловия, что Кинбот и есть этот «последний король», и сможем оценить иронию, заключающуюся в том, что при всей его страсти к литературоведению поэма Шейда вызывает в авторе Комментария очень мало интереса – в отличие от той поэмы, которую он ждал от Шейда и которую пытается навязать ему в Комментарии. Кинботу недосуг даже отыскать конкорданс к произведениям Шекспира.

Если, однако, мы не последуем за этими первыми перекрестными ссылками, то при последовательном чтении придем к примечанию к строкам 39–40, которое содержит собственную отсылку к примечанию к с. 962. Если же мы и теперь оставим эти ссылки без внимания, то увидим, что следующее примечание, к строке 42, содержит странные отголоски земблянского перевода «Тимона Афинского», которые продолжают звучать в голове Кинбота. Кинбот жалуется на то, что при всем его старании заставить Шейда воссоздать «в поэме ослепительную Земблю, горевшую в [его, Кинбота] мозгу», он сейчас понимает, насколько беспочвенными оказались его надежды:

Хотя я, увы, понимаю слишком хорошо, что результат, в его бледной и прозрачной форме, не может быть сочтен за прямое эхо моего повествования (из коего, кстати, лишь несколько отрывков приведено в моих примечаниях, главным образом к Песни Первой), вряд ли, однако, можно сомневаться в том, что закатное рдение этой истории подействовало как катализатор на самый процесс непрерывного творческого кипения, который позволил Шейду создать поэму в 1000 строк за три недели. Существует помимо этого симптоматическое семейное сходство между окраской поэмы и рассказом. Не без удовольствия перечел я мои комментарии к его строкам и в ряде случаев поймал себя на заимствовании некоего опалового отсвета пламенной сферы моего поэта, а также на бессознательном подражании прозаическому стилю его собственных критических статей (42/92–93).

Эхо «бледного огня» в «бледной и прозрачной форме», равно как и эхо земблянского перевода «Тимона Афинского» (Кинботу невдомек, что его собственная фраза откликается куда более отчетливым эхом на английский оригинал «Тимона»), должны привести в движение наше подозрение в том случае, если мы до сих пор не потянулись за нашим однотомным полным собранием сочинений Шекспира и не нашли третьей сцены из четвертого акта «Тимона Афинского».

Если даже это звучное эхо не возбудит нашего любопытства, ниже мы найдем и другие отсылки к земблянскому изданию «Тимона», которое будущий Чарльз II обнаруживает в чулане, ведущем к потайному ходу, и которое тридцать лет спустя, после земблянской революции, прихватывает с собой как талисман, когда бежит тем же потайным ходом и выбирается из него неподалеку от Кориоланова переулка и Тимоновой аллеи. Если настойчивость автора не наводит нас на мысль о загадке или тайном ключе, то, может быть, мы вспомним все отсылки к «Тимону» и к одному конкретному фрагменту этой пьесы, когда мы дойдем до примечания, в котором Кинбот заявляет, что в его карманном издании «Тимона Афинского» по-земблянски «нет ничего, что могло бы показаться эквивалентом “бледного огня”». В любом случае здесь загадка названия поэмы наконец будет ясно сформулирована, и к этому моменту пытливому читателю будет дано полдюжины шансов разгадать то, что никак не может разгадать Кинбот, всецело поглощенный созерцанием земблянского миража.

Поразительно, как некоторые читатели могут подозревать великодушного остроумца Набокова в стремлении довести их до отчаяния. Набоков находит нехватку любопытства всего лишь смешной – и печальной, – но неизменно с лихвой вознаграждает любопытных.

Открытие второе. Нью-Уай: Кинбот и Шейд

Кинбот не снисходит до той «нудной возни» (прим. к стр. 747–748), которую подразумевает работа над серьезным комментарием, поскольку он уверен, что обогащает поэму, показывая «изнанку ткани» (Предисловие, с. 22), то есть ту, куда более увлекательную, историю, к изложению которой он так часто склонял Шейда, которую Шейд должен был рассказать и рассказал бы, если бы захотел. Для Кинбота само собой разумеется, что Шейду и читателям Шейда будут куда более интересны «славные злоключения» Чарльза II, чем тихая жизнь «седого поэта» (прим. к стр. 12) из Нью-Уая. Отсюда прямая дорога ко второму и третьему уровням Комментария, к Кинботу и Шейду как соседям, а также к той Зембле, любовь к которой, как мнится Кинботу, им следует разделять.

Кинбот утверждает, что Шейд ценил его «общество выше всех прочих». Утверждение это кажется довольно подозрительным в контексте Предисловия, особенно когда Кинбот настаивает на том, что, несмотря на их недолгое общение с Шейдом, «существует вид дружбы со своей собственной внутренней деятельностью, с собственными зонами прозрачного времени, не зависящими от вертящейся зловредной музыки» (Предисловие, с. 25), или когда он допускает, что Шейд «нарочито скрывал» свою нежность к нему при людях, но это допущение выглядит особенно нелепо после того, как Шейд нарочито открыл в поэме «Бледный огонь» свою нежнейшую любовь к жене. Жалуясь на то, что воспоминания профессора Хёрли о Шейде «не содержат ни единого упоминания о лучезарной дружбе, озарившей последние месяцы жизни Джона» (71/117), Кинбот видит в этом подтверждение мстительной зависти и предвзятости Хёрли, хотя, даже читая роман в первый раз и углубившись в Комментарий лишь на несколько страниц, мы имеем основания полагать, что Хёрли не упоминает Кинбота потому, что его отношения с Шейдом не были не то что «лучезарной», но даже простой дружбой. Всего лишь двумя примечаниями выше, оплакивая муки своего одиночества, Кинбот сообщает, что «именно тогда, в эти замаскированные под весну ночи, когда звуки новой жизни в деревьях так жестоко подражали потрескиванию старой смерти в моем мозгу, полагаю, что именно тогда, в эти