«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

наслаждением навещает поэта в отсутствие Сибиллы. Его презрение к «служаночке» отражает его снобизм, его врожденную нехватку снисходительности и женоненавистничество, его неспособность понять любого рода привязанность женщины к мужчине.

Несмотря на попытку Сибиллы оградить мужа, Шейд отрывается от работы под нажимом рыдающего Кинбота и соглашается прервать поток вдохновения (он был погружен в работу над центральным местом поэмы), чтобы прогуляться с навязчивым соседом. Кинботу и в голову не приходит, что Шейд вовсе не ждет этой прогулки с тем же восторгом, с каким ждет ее он сам, что поэт терпит его навязчивое стремление свести любой разговор к теме Зембли из любопытства, милосердия и жалости к тому, кого большинство жителей Нью-Уая находят невыносимым. Стоит их прогулке начаться, как Кинбот предается наслаждению своим триумфом («На чем я остановился? Да, мы с Джоном опять шагали, как бывало, в лесах Аркадии под лососиновым небом»), в то время как Шейд дипломатично противостоит его навязчивости и только через час мягко испрашивает у своего спутника разрешения вернуться к вожделенному труду. Если Кинбот и соглашается расстаться, то лишь потому, что полагает, что Шейд на сегодня достаточно искупался в лучах величия Чарльза II.

«бледный свет»

Безудержное самолюбование Кинбота, кичащегося и своей Земблей, и своим мощным автомобилем, и своей царственной осанкой, и своей воображаемой светскостью, и своей благоговейной близостью к Шейду, отпугивает от него весь Нью-Уай, за исключением Шейда и нескольких случайных сексуальных партнеров, обрекая его на одиночество, сознание неприязни, которую он внушает, отчаяние и манию преследования. Кинбот постоянно думает об ужасах одиночества и мрака, о самоубийстве как способе положить конец своим страхам.

В силу этого Кинбот чувствует особое сродство с Хэйзель Шейд, хотя он никогда не расспрашивал Шейда о его дочери или родителях (не преминув поведать поэту все о родителях Чарльза II – Альфине Туманном и Бленде), хотя он и сетует на то, что в поэме уделено слишком много места Хэйзель и слишком мало Зембле: «<…> написанный им портрет Хэйзель, совершенно ясный и полный, может быть, немножко слишком полон в отношении композиции, так что читатель не может не почувствовать, что он слишком растянут и разработан в ущерб некоторым более богатым и редким темам, которые он вытеснил» (230/191). Едва ли не единственный пример исследовательской работы, которую Кинбот действительно проводит, – это его визит к Джейн Провост, бывшей секретарше Шейда, устроившей первое (оно же последнее) свидание Хэйзель. От Джейн Кинбот узнает о встрече Хэйзель с полтергейстом (на что в поэме нет никакого намека), а также о ночи, проведенной дочерью Шейдов в «Зачарованном амбаре», на что Шейд намекает в поэме в самых уклончивых выражениях. Перепечатанные Джейн Провост рукописные заметки Хэйзель о событиях этой ночи настойчиво подводят читателя к самому важному из открытий, которые тот может сделать на уровне нью-уайской составляющей Комментария. Подобно распознаванию отголосков «Тимона Афинского» на первом уровне, но куда более таинственным образом, это открытие связано со словами, ставшими названием поэмы Шейда.

Однажды ночью Хэйзель приходит в «Зачарованный амбар» одна и видит «кружок бледного света», скользящий по стенам. Хэйзель задает «светящемуся кружку» вопросы, а потом читает алфавит до тех пор, пока огонек не совершает «краткий прыжок одобрения» на необходимой букве, после чего процедура повторяется. Кинбот воспроизводит записанный этим способом ответ огонька: «пада ата и не ланта неди огол варта тата астр трах пере патад ано улок сказ» («pada ata lane pad not ogo old wart alan ther tale feur far rant lant tal told»; 347/219). Поскольку Кинбот постоянно возвращается к мысли о самоубийстве – в конце одного из примечаний он выражает надежду на то, что «[н]ам, барахтающимся в повседневной грязи, пожалуй, может быть прощен единый грех, кладущий конец всем грехам» (прим. к стр. 493), – он старается отыскать в этом послании хоть какую-то связь с самоубийством Хэйзель, которое она совершила меньше чем через шесть месяцев после ночи в «Зачарованном амбаре». Его настойчивость провоцирует и нас. Перепробовав все возможные сочетания слогов, Кинбот чувствует, что с удовольствием бросил бы расшифровку —

если бы не дьявольская сила, побуждающая нас искать тайный узор в этой абракадабре:

812 Какое-то звено-зерно, какой-то

813 Связующий узор в игре

Я ненавижу такие игры, они вызывают у меня биение в висках с чудовищной болью, но я выдержал и без конца корпел, с бесконечным терпением и отвращением комментатора, над искалеченными слогами в отчете Хэйзель, ища хоть малейшего указания на судьбу бедной девушки. Я не нашел ни единого намека. Ни призрак старого Хентцнера, ни игрушечный фонарик скрытого в засаде бездельника, ни ее собственная изобретательная истеричность не выражали тут ровно ничего, что могло бы сойти даже за отдаленное предупреждение или намек на обстоятельства ее близкой смерти (347/220).

То, что Кинбот посвящает столько времени и усилий разгадке записанного Хэйзель сообщения, его трепетная уверенность в том, что оно должно заключать в себе какой-то скрытый смысл, равно как и то, что Кинбот связывает это сообщение с центральным откровением «Бледного огня» Шейда, побуждают нас к расшифровке этих «искалеченных слогов». Но если некоторые загадки даются нам легко, то иные сопротивляются нашим усилиям разгадать их. Пытливый читатель, даже если он читает набоковский роман впервые, может найти источник «бледного огня» еще до самой постановки вопроса о происхождении названия поэмы Шейда, но найти источник и значение «бледного света» он к этому моменту просто не в состоянии. С другой стороны, перечитывающий этот ключ обретет.

Открытие третье. Зембля: Кинбот и Чарльз II

Внутри Комментария и рассказа об отношениях Кинбота и Шейда заключено повествование о Зембле, которое Кинбот навязывает Шейду в надежде, что тот сочинит поэму, «вроде романа в стихах, о земблянском короле» (1000/339). Для большинства читателей Зембля – чистое волшебство, и ее неопределенный статус добавляет блеска прохладному сиянию этой страны. Являясь чистой выдумкой для нас, Зембля тем не менее воспринимается жителями Нью-Уая как нечто само собой разумеющееся. В каком же отношении находится Зембля к географической Новой Земле, к архипелагу Nova Zembla, к России или Скандинавии, к действительности и вымыслу?

Воспоминания о безоблачных небесах и хрустальной прозрачности воздуха Зембли, а также о царствовании ее последнего короля наполняют Кинбота безграничным энтузиазмом. При первой же возможности – в примечании к словам Шейда «хрустальная земля» – Кинбот высказывает предположение о том, что это, возможно, «намек на Земблю», его «дорогую родину», и описывает ту гармонию, которая стала символом царствования Карла Возлюбленного: