«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

его Предисловие. Мы находим гораздо больше оснований для этого подозрения в самом Комментарии, в экстравагантности заявлений Кинбота, в его поведении как соседа Шейда и автора примечаний, в его готовности усматривать намеки на свое сумасшествие даже там, где их нет5. При этом Кинбот – образованный и красноречивый человек, ведущий стройное, пусть и баснословное, повествование. Только в последнем примечании альтернативная история Джека Грея подтверждает наши сомнения и окончательно убеждает нас в том, что Кинбот действительно безумен в полном смысле слова.

Идентифицировав Градуса как Грея и убедившись в безумии Кинбота, взяв за основу его поведение и его Комментарий, мы можем диагностировать, что он страдает паранойей во всех ее трех основных формах. Страдающие манией величия имеют самые редкие и обычно самые серьезные типы паранойи; их иллюзии, в отличие от иллюзий шизофреников и маньяков, бывают так же детальны, последовательны, стабильны и настойчивы, как убежденность Кинбота в том, что он – последний король Зембли. Эта фантазия вполне может отражать невыносимую ностальгию по настоящей родине, которая может оказаться Россией, поскольку Кинбот явно говорит по-русски и признает, что русский был в моде у земблян во времена его детства, и поскольку в его повествовании фигурирует свержение с престола в результате революции à la russe. Страдающие эротической паранойей верят, что они кем-то любимы, нередко – какой-то знаменитостью, которая выказывает им свое чувство посредством бесчисленных мелких знаков внимания; таков Кинбот, убежденный в том, что знаменитый американский поэт Джон Шейд ценит его общество «выше всех прочих» (Предисловие, 31). Кинбот демонстрирует все признаки и третьей формы паранойи, а именно – мании преследования. Несмотря на свое непоколебимое самодовольство, он сознает, какое отвращение его гомосексуализм, нарциссизм и мания величия внушают окружающим6. Остро ощущаемое им чувство социальной изоляции вызывает у него страх, испарину, панический ужас ночного одиночества, в чаду которого боязнь быть убитым и сильный соблазн избежать отчаяния посредством самоубийства вновь и вновь сливаются воедино: «Временами мне думалось, что только путем самоуничтожения я могу надеяться обмануть неуклонно подступающих убийц, которые были во мне, в моих барабанных перепонках, в моем пульсе, в моем черепе, скорее чем в этом перманентном шоссе, петлившем надо мной и вокруг моего сердца» (62/111).

Как только Шейда убивают, как только Кинбот видит, что в поэме нет ни слова о Чарльзе II Земблянском, он завладевает рукописью поэмы для того, чтобы сопроводить ее Комментарием, который расскажет историю Зембли и отразит тройную зацикленность Кинбота на себе как на Карле Возлюбленном, как на вдохновителе, чья сага о Зембле вызвала у Шейда прилив творческих сил, благодаря чему он написал «Бледный огонь», и, наконец, на себе как на жертве масштабного заговора, нити которого протянулись от Зембли по всей Европе и достигли Америки. Но ткань рассказанной Кинботом истории – истории, которая в самом последнем примечании являет «доказательство» самоидентификации Кинбота на протяжении всего его пути от Зембли до Нью-Уая, начинает расплетаться, разрушая весь Комментарий. Кинбот хочет, чтобы в ходе нашего чтения Комментария мы узнали «одну последнюю истину, необычайный секрет». Мы действительно узнаем секрет подлинного «я» Кинбота, хотя и не тот, который он скрывает от нас (Кинбот – это Чарльз II), а тот, который он пытается утаить от себя самого: он – жалкий, одинокий параноик, совершенно заблуждающийся и насчет себя, и насчет своей важности для Шейда, для Зембли, для всего, что оказывается за пределами его отчаянных иллюзий, восполняющих утраченную им реальность.

Уровни накреняются

Но стоит нам только сделать это поразительно открытие, которое, с одной стороны, заставляет нас увидеть, что половина Комментария – это полная иллюзия, а с другой – придает новую стройность и смысл всему его содержанию, как последние четыре абзаца последнего примечания опрокидывают все вверх дном и оборачиваются целой серией сюрпризов, как будто Кинбот или полностью теряет контроль над повествованием («Что ж, господа хорошие, думаю, что многим из вас в этом нарядном зале так же хочется есть и пить, как мне, и мне лучше, господа, на этом остановиться»), или начинает различать сквозь миражи собственного безумия проблески непредвиденных, недопустимых истин, согласно которым он не просто безумен, а вообще выдуман:

Бог мне поможет, я верю, избавиться от желания последовать примеру двух других персонажей в этом труде. Я буду продолжать существовать. Я могу принять другие обличья, другие образы, но я буду пытаться существовать. Я могу еще объявиться в другом университете в виде старого, счастливого, здорового, гетеросексуального русского писателя в изгнании, без славы, без будущего, без читателей, без чего бы то ни было, кроме своего искусства. Я могу соединить силы с Одоном в новом кинофильме “Побег из Зембли” (бал во дворце, бомба на дворцовой площади). Я могу подслужиться к театральным критикам с простыми вкусами и смастерить пьесу для сцены, старомодную мелодраму с тремя действующими лицами: безумцем, решившим убить воображаемого короля, другим безумцем, который воображает себя этим королем, и знаменитым старым поэтом, который случайно попадает на линию огня и погибает при столкновении двух фикций. О, я многое могу сделать! С позволения истории я могу поплыть назад, в мое восстановленное королевство, и громким рыданием приветствовать серое побережье и блеск крыши под дождем. Быть может, я буду корчиться и стонать в сумасшедшем доме, но что бы ни случилось, где бы ни была поставлена декорация, кто-то где-то тихо пустится в путь, кто-то уже пустился в путь, кто-то довольно еще далеко покупает билет, садится в автобус, на корабль, на самолет, доехал, шагает навстречу миллиону фотографов, и вот сейчас он позвонит у моей двери – более крупный, более почтенный, более умелый Градус.

После всех наших открытий в Комментарии, – открытий не менее поразительных, чем те, что были сделаны нами на нескольких последних страницах, – мы оставляем его позади и в ожидании новых сюрпризов приступаем к Указателю имен.

4. Указатель имен

После чудовищной встряски всей его вселенной в конце Комментария Кинбот устанавливает более жесткий контроль, чем когда-либо, в Указателе имен. Здесь наконец-то ему не с кем состязаться: ничьи голоса более не слышны, никакая другая реальность не требует признания, здесь он может суммировать свои знания о своем мире так, как он его себе представляет. Алфавитный порядок подчеркивает строгую последовательность повествования о Зембле, почти подтверждая ее реальность и опровергая наше только что сложившееся представление об обратном, но стоит нам вспомнить, что эта сверхупорядоченность лишь подтверждает неумолимую последовательность безумия Кинбота, как все встает на свои места.

В