«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Набоков наставлял своих студентов, что романы нельзя читать – их можно только перечитывать. В конце Предисловия Кинбот подчеркивает необходимость читать его примечания и перечитывать поэму с их помощью (перечитывая их, в свою очередь, при каждом новом чтении), чтобы потом (почему бы и нет?) перечитать их еще раз – для полноты картины. Мы смеемся над его энтузиазмом, и все же с помощью перекрестных отсылок Комментария, с помощью рассыпанных по Указателю приглашений заново пережить – снова и снова отдавая должное величию комментатора – все, что Кинбот вызвал к жизни, – Набокову почти удается превратить нас в пере-читывателей уже тогда, когда мы испытываем наслаждение от находок и открытий, сделанных в ходе первого чтения. Набоков убеждает читателя: куда больше находок и открытий ожидает вас впереди – если вы вернетесь к самому началу и перечитаете роман еще раз от первой до последней страницы.

5. Роман «Бледный огонь»

Поэма и Комментарий

Каждая из четырех частей романа «Бледный огонь» по-своему очаровывает, по-своему озадачивает и является очередной органической фазой стройного повествования, но почему вообще Набоков решил написать роман в виде предисловия, поэмы, комментария и указателя имен? Один из ответов на этот вопрос очевиден: замысел «Бледного огня» многим обязан комментированному переводу «Евгения Онегина», над которым Набоков работал с 1949 по 1957 год1. В первом издании этого труда вводный материал занимает 110 страниц, перевод пушкинского романа – 240, комментарий – 1087, указатель имен – 109; всё вместе в четыре раза больше «Бледного огня», но более или менее в тех же пропорциях.

В разработке плана «Бледного огня» Набокова должна была привлекать сама трудность изложения сюжета, точнее, нескольких переплетающихся сюжетов в пределах столь пресного академического построения, как предисловие – произведение – комментарий – указатель. В отличие от многих современных романистов, при всем своем новаторстве сохраняющих верность традиционной романной форме, – к примеру, от Джойса, который «переключает» стили от главы к главе в «Улиссе», или от Вулф, которая меняет фокусировку и ритм от фрагмента к фрагменту в романе «На маяк», или от Фолкнера, который в «Шуме и ярости» передает повествование то одному, то другому герою-рассказчику (мимоходом вводя моду на немотивированные скачки от одного повествовательного голоса к другому), – в отличие от них Набоков всегда придумывает такие истории, которые требуют изобретения новой, неожиданной формы. Так, все целиком положение Кинбота и Шейда – безуспешные попытки Кинбота заставить Шейда рассказать его историю в стихах, которые сам он писать не может, решение Кинбота рассказать свою историю в Комментарии к поэме Шейда, когда он понимает, что Шейд не оправдал его надежд, – все это может быть показано только в рамках той формы, которую Набоков изобретает для «Бледного огня».

Читатели часто приходят к заключению – особенно если они знакомы с набоковскими твердыми литературными суждениями и его негодованием в комментариях к «Евгению Онегину» по поводу всевозможного абсурда, навязанного Пушкину его переводчиками и интерпретаторами, – что форма «Бледного огня» и деятельность Кинбота-комментатора превращают роман в своего рода развернутую сатиру, продукт писательского презрения к литературоведению, последовательное высмеивание глупости литературоведов и читателей («Бледный огонь» и правда пародия на кошмар литературоведа). В лице Кинбота мы сталкиваемся с исследователем, который игнорирует само исследуемое произведение, целиком фокусируясь на своих собственных интересах и заявляя при этом об уникальном, никому не доступном знании автора как человека (который ни с кем больше не был так близок) и об исключительном доступе к его произведению (которого никто больше не видел), а также утверждая при этом, что он не просто вдохновил автора на создание этого произведения, но довел недоработанное произведение до ума, приблизив его к изначальному замыслу, к тому, о чем этот текст должен был рассказать на самом деле.

Хотя Комментарий Кинбота – кошмар литературоведа, Набоков был далек от того, чтобы считать любые попытки изучения литературного шедевра изначально абсурдными или бесполезными. Некоторые читатели простодушно решили, что в набоковских комментариях к «Евгению Онегину» есть что-то от метода Кинбота. Единственное, что их сближает, это красочность, хотя богатейшая палитра набоковского комментария – это результат глубокого, кропотливого исследования. Набоков посвятил годы интенсивного труда – часто работая с девяти утра до двух часов ночи – исследованию «Евгения Онегина» в библиотеках Гарвардского и Корнеллского университетов, причем делал он это, находясь в расцвете творческих сил, пришедшемся на десятилетие между началом работы над «Лолитой» и окончанием «Бледного огня». В том же самом году, когда Набоков обратил внимание на фатальную слабость свиристелей к оконным стеклам, он писал Катарине Уайт: «Я не могу дождаться того момента, когда закончу мой огромный пушкинский опус и смогу возвратиться к сочинительству. Чудовище с лихвой переросло размеры, в которые я хотел заключить его изначально, но теперь я рад, что не испугался задачи, поставленной перед собой восемь лет назад. Труд этот не только сделает “Евгения Онегина” доступным иностранному читателю, но также даст читателю американскому, равно как и читающему по-английски русскому, уникальное и всестороннее исследование предмета»2.

Ничуть не принижая труд комментатора, Набоков предавался этому труду с упоением, надеясь подарить читателю такое издание «Евгения Онегина», «которое будет настолько верно оригиналу, насколько наука и искусство могут это позволить», открывая для себя, что «чем эта работа труднее, тем восхитительнее»4. Жаждая вернуться к сочинительству, он надеялся, что конец работы над «Евгением Онегиным» уже близок, но по-прежнему продолжал находить все новые материалы: «С Пушкиным должно было быть покончено давным-давно, – сообщала Вера Набокова в конце 1956 года, – но он постоянно делает новые открытия»5. «Но какие вещи я нахожу, какие открытия делаю!» – восклицал Набоков в письме к другу три месяца спустя6.

В «Бледном огне» Набоков попытался воссоздать для своих читателей атмосферу волшебства художественного открытия, которую постоянно чувствовал, изучая «Евгения Онегина». Он много думал об открытии, о восхищении, которое оно вызывает, об усилии, без которого оно невозможно. Форма «Бледного огня» требует, чтобы мы сразу становились не пассивными, а активными читателями, следовали хотя бы за некоторыми из перекрестных ссылок, сравнивали как расхождения поэмы и Комментария, так и случайные увязки между ними, возвращались, пусть мысленно, от статей Указателя к соответствующим примечаниям. Мотивируя творческого и любознательного читателя, который впервые открывает его роман, Набоков добивается того, чтобы, обнаруживая очередной сюрприз Кинбота, читатель чувствовал воодушевление, а не сопряженное с этим обнаружением усилие. Даже если на этой первоначальной стадии мы осознаем некоторые пробелы в нашем