«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

нестерпимо хочется, чтобы наши переживания не были бы только нашими, не были бы заключены в пределы данного сознания и данной сиюминутности, не тратились бы в ходе необратимой жизни, не были бы обречены посмертному забвению, но могли бы каким-то образом оставить след в сознании других, могли бы быть пережиты ими так, как мы хотели бы, чтобы другие переживали наши эмоции, во всех тех красках и во всей той непосредственности, в которых они переживаемы нами. Человек щедро одаренный, живущий в счастливом браке, Шейд может, хотя бы отчасти, избежать предопределения. Лишенный и дара, и семейного счастья, Кинбот поначалу считает, что ему, благодаря Шейду, тоже удастся избежать предопределения, но понимает, что у Шейда своя жизнь, свой труд и что только он, Кинбот, в состоянии выразить очарование того мира, который умрет вместе с ним. В этом смысле и Кинбот, со всеми его надеждами и беспомощностью, говорит за всех нас, в духе эскапизма наших светлых мечтаний и болезненной обнаженности наших разочарований и страхов.

Часть вторая

Антитезис: пере-прочтение

Поиск утаенного повествования

…адский лабиринт «антитезисной» стадии… интересные дорожные впечатления…

6. Вторжения реального: Шейд

Потеря, потеря и еще раз потеря

Если первое прочтение «Бледного огня» начинается с шутки («написанная героической строфой [дословно “героическими двустишиями”] поэма» длиною в «девятьсот девяносто девять строк»), то в ходе повторного чтения шутка эта приобретает горький привкус. Сейчас мы знаем, почему у Шейда так никогда и не нашлось времени доработать черновик концовки поэмы, со всеми его «опустошительными подчистками и стихийного масштаба вставками», почему поэт не смог округлить число строк до одной тысячи: он был убит, не успев довести до конца работу над правкой того дня. Смерть Шейда совершенно бессмысленна; он становится жертвой неудавшейся мести безумца Джека Грея, метившего, словно по указке насмешливого рока, в человека, который был всего лишь похож на судью Гольдсворта и оказался в саду последнего в самый неподходящий момент. Но даже эта абсурдная смерть обессмысливается еще больше, когда другой сумасшедший присваивает ее себе, чтобы обосновать свою фантазию о Якобе Градусе, точно так же как он прикарманивает самое совершенное – хотя и навсегда остающееся незавершенным – произведение Шейда, дабы поставить его на службу своей мании величия.

В конце поэмы, приближаясь к тысячной строке, Шейд выражает уверенность, которую, вопреки мыслям о самоубийстве дочери, вселяют в него гармония медленно сгущающегося летнего вечера и случайные образы реального мира:

И если личная моя вселенная укладывается в правильную строчку,

То также в строчку должен уложиться стих божественных созвездий,

И он должен, я думаю, быть ямбом.

Я думаю, что не без основания я убежден, что жизнь есть после смерти

И что моя голубка где-то жива, как не без основания

980 Я убежден, что завтра, в шесть, проснусь

Двадцать второго июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года,

И что день будет, верно, погожий <…>

Уверенность поэта в том, что на следующее утро он проснется в обычное время, кажется непритязательной и вполне оправданной, тем не менее вряд ли можно найти для нее более неподходящее в своей гротескности место. Пусть строка 976 и написана ямбом, личная вселенная Шейда теряет свой строй в тот момент, когда поэт оказывается не в состоянии завершить заключительное двустишие, плотно подогнав к нему последнюю, тысячную, строку. Стих божественных созвездий оказывается насмешливым хаосом, а не благорасположенно упорядоченным космосом.

При первом чтении заключительного примечания Комментария внезапный выстрел убийцы может привести в ужас, но Кинбот отвлекает нас от гибели Шейда своими заботами о том, куда бы спрятать добытую поэму, своей досадой на то, что поэма оказалась совсем не земблянским romaunt'ом, им, как он думал, вдохновленным, а также упрямым отказом принять версию полиции насчет личности Джека Грея. Поскольку эта версия неожиданно ставит под вопрос не только историю Градуса, но и существование Зембли, нам трудно придать должное значение смерти Шейда. Указатель имен, смехотворно ограниченный миром Кинботова самообмана, еще больше мешает нам сосредоточиться на убийстве. Кинбот называет свое последнее примечание, в котором сообщается о смерти Шейда, примечанием к строке 1000 на том основании, что поэма должна заканчиваться своей первой строкой: Кинботу важно в интересах всего предприятия представить поэму как законченное произведение, чтобы получить право на его публикацию. В Указателе имен строка 1000 появляется в связи с именами четырех человек: Чарльза (Карла II Земблянского), в последний раз упоминаемого просто как «Solus Rex, 1000»; Градуса Якоба, чья история заканчивается «все венчающим промахом, 1000»; Кинбота Чарльза, с «его неудавшейся попыткой спасти жизнь Ш. и его успехом в спасении рукописи, 1000»; и Шейда Джона Фрэнсиса, с «его смертью от пули, предназначавшейся другому, 1000». В мире, всецело сосредоточенном на Зембле, смерть Шейда удостаивается лишь нескольких слов.

Однако, когда мы перечитываем роман, знание об этой смерти тяготеет как над описанием рукописи поэмы в предисловии Кинбота, так и в особенности над самой поэмой, в которой Шейд столь храбро сражается за утверждение жизни перед лицом смерти, даже перед лицом самоубийства Хэйзель, – и всё только для того, чтобы смерть смогла посмеяться последней. Неважно, насколько нам удается контролировать нашу жизнь; неважно, сколько смысла и порядка нам удается усмотреть в нашем мире, – опустошению смерти нам противопоставить нечего.

То, что последнее было особенно значимо для Набокова, мы поймем, если вспомним, что день рождения его отца, 21 июля, это день смерти Шейда и что сердце Набокова-старшего было прострелено пулей, предназначенной другому1. Смерть Шейда лишь повторяет то, что Кинбот называет «фарс судьбы» (1000/338), разыгранный в собственной жизни Набокова. У Набокова было более чем достаточно поводов для едкой иронии, которой пропитаны его произведения. Тем не менее, перечитывая «Бледный огонь», мы не только ощущаем, уже в самом его начале, присутствие смерти и беспорядка, но и видим многое, чего не углядели при первом прочтении: больше жизни, больше творческой упорядоченности.

Внешние источники

Перечитывая роман, мы обращаем больше внимания на происхождение таких подчеркнуто вымышленных элементов повествования, как Вордсмитский университет, Нью-Уай, Зембля и принц Чарльз, будущий Чарльз II.

Вордсмит и Нью-Уай – стилизованные версии Корнеллского университета и Итаки, где Набоков преподавал и жил в 1948–1959 годах. Кабинет Набокова был в корпусе Голдвин-Смит-Холл (Goldwin Smith Hall), который находится недалеко от библиотеки, славящейся своим Вордсвортовским собранием (Wordsworth Collection); последние и обмениваются слогами, образуя комбинацию «Гольдсворт и Вордсмит»