«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Кто мчится так поздно сквозь ветр и ночь?

Это горе поэта, это – ветер во всю свою мочь,

Мартовский ветер. Это отец и дочь.

Постоянная настороженность жены Шейда, готовой принять странное поскрипывание на лестнице, звук скребущей по стеклу ветки, «падение в грязь старухи-зимы» за знамения, посланные погибшей ровно год назад, в такую же ночь, дочерью, которой при жизни сопутствовали явления полтергейста и в самом доме, и в «Зачарованном амбаре» неподалеку от него, – по-новому окрашивает смятение Сибиллы при шуме, поднятом Кинботом в самшитовой изгороди. Шейд утешает не находящую себе места жену, и это единственный в поэме развернутый диалог между ними: нет ничего удивительного в том, что в Комментарии Сибилла слушает чтение Джона с таким восторгом. Кроме того, три последние строки перекликаются с началом «Лесного царя», этого, по словам Кинбота, «знаменитого стихотворения Гёте о <…> седом колдуне в излюбленном эльфами ольшанике, который влюбляется в хрупкого маленького сына запоздалого путника» (прим. к стр. 662)11.

Вероятно, эта сцена тревожного вслушивания в звуки, доносящиеся снаружи, была вызвана к жизни в воображении или памяти Шейда смятением, пережитым им и Сибиллой при шуме, который Кинбот поднял под их окнами три ночи тому назад. А Кинбот в своем смехотворном неведении еще пытается настаивать на том, что его «лучезарная дружба» и рассказы о Зембле послужили источником для чего-то там в поэме. Ему, однако, невдомек, что его полная неспособность уразуметь смысл дружбы и взаимной заботы, по всей видимости, действительно вызвала к жизни один короткий фрагмент поэмы Шейда.

Шейд этого не осознает, но мы видим, что под его окном той ветреной ночью действительно притаился зловещий король эльфов из баллады Гёте – еще один фантастический король, еще один педофил. Во время ночного побега по скалам, где растет «карликовый сосняк» («elfinwood»[23]), дрожа от «alfear (непреодолимого страха, нагоняемого эльфами)» (149/165, 166), Чарльз II «беспрестанно повторял про себя эти неотвязные строки по-земблянски и по-немецки, как случайный аккомпанемент к дробной усталости и тревоге» (прим. к стр. 662). Однако, несмотря на все эти неотвязные повторения, одна из тех многих вещей, которые Кинбот не в состоянии постичь, это тревога отца за своего ребенка, которая пронизывает и балладу Гёте, и агонию ее отголоска у Шейда. Поэтому-то, когда четыре ночи спустя Шейд понимает, кто бродил вокруг его дома, ему только и остается, что ожесточенно выколачивать трубку и сдерживать себя, чтобы уже пророненное им «непечатное проклятие» не повлекло за собой взрыв бесконтрольного гнева.

Кинбот просто не в состоянии взглянуть на вещи с точки зрения других людей. В одном из последующих примечаний он описывает (после отвратительного реестра земблянских цареубийств) ужас, который мучил его одинокими ночами в замке Гольдсворта:

Приглушенные шорохи, поступь прошлогодних листьев, праздный ветерок, пес, совершающий обход мусорных ведер, – во всем этом мне слышалось приближение кровожадного бандита. Я переходил от окна к окну, в вымокшем от пота шелковом ночном колпаке, с голой грудью, похожей на отмерзающий пруд, а иногда, вооружившись дробовиком судьи, смело выходил навстречу угрозе террасы. Полагаю, что именно тогда, в эти замаскированные под весну ночи, когда звуки новой жизни в деревьях так жестоко подражали потрескиванию старой смерти в моем мозгу, полагаю, что именно тогда, в эти страшные ночи, я привык обращаться к окнам дома моего соседа в надежде найти проблеск утешения (62/110).

Именно потому, что он страдает от ночных приступов ужаса, Кинбот обращается к окнам Шейдов в поисках утешения. Услышав, что Шейд работает над длинной поэмой, которая, как уверяет себя Кинбот, посвящена Зембле, он буквально устраивает тайную слежку за домом, вызывая у Шейдов тревогу и боль, о которых Кинботу недосуг подумать. Несмотря на это, три дня спустя, 19 июля, когда Кинбот звонит Шейду и отчаянно умоляет поэта о встрече в момент своего эмоционального кризиса, поэт соглашается пойти с ним на прогулку, игнорируя все еще бьющее ключом вдохновение и зная об отвратительной слежке за своим домом. Для Набокова особая чуткость к частностям, их взаимосвязям и взаимодействиям, которые он приглашает нас разглядеть и к которым слеп Кинбот, не просто эстетская забота о деталях: эта чуткость несет нравственную нагрузку.

Внутренние источники: внимание к реальному

При первом чтении «Бледного огня» нас забавляет абсурдная убежденность Кинбота не только в том, что Шейд пишет поэму именно о Зембле, но и в том, что, когда у него якобы не получается это сделать, написанная им поэма каким-то образом все равно оказывается вдохновленной рассказом соседа. Перечитывая роман вновь и вновь, мы начинаем глубже понимать всю полноту иронии, скрытой в источниках поэмы Шейда или, если уж на то пошло, в источниках фантазии Кинбота. Мы уже видели, что источник единственного творческого импульса, данного Кинботом Шейду, не история о Зембле, а шумное низвержение Кинбота с живой изгороди во время вторжения в частную жизнь Шейдов с целью узнать, как далеко Шейд продвинулся в придании стихотворной формы вымышленному Кинботом бегству от реальности. Перечитывая роман, мы, однако, замечаем присутствие менее настырного персонажа, куда успешнее стимулирующего воображение Шейда своим вниманием к реальности.

До прибытия Кинбота в Нью-Уай Шейд «каждый второй вечер» совершал прогулки с человеком по имени Поль Хентцнер до тех пор, пока тот не продал свою ферму в 1950 году. Кинботу, естественно, непонятна привлекательность какого-либо другого собеседника Шейда, кроме себя. Он описывает Хентцнера как «эксцентричного фермера немецкого происхождения с такими старомодными хобби, как таксидермия и собирание трав». И дальше:

Хотя по академическим нормам он был человек необразованный, без настоящего знания о вещах, отдаленных в пространстве или во времени, в нем было что-то красочное и черноземное, нравившееся Джону Шейду гораздо больше, чем провинциальная изысканность английского отделения. Он, такой разборчивый при выборе товарищей по прогулкам, любил каждый второй вечер бродить с сухопарым степенным немцем вверх по лесной тропе до Дальвича и по полям своего знакомца. Всегда радуясь точному слову, он уважал Хентцнера за знание “названий предметов” <…> (347/215).

Нам в отличие от Кинбота понятна привлекательность для поэта такого спутника. Кинбот хочет сфокусировать внимание Шейда на своей собственной истории, чтобы таким образом она обрела вечную жизнь. Хентцнер же просто дает поэту возможность получше разглядеть мир, оставляя за Шейдом право делать в поэзии то, что ему заблагорассудится. Кинбот тем не менее продолжает:

Теперь он гулял с другим спутником. Как ясно я помню один совершенный вечер, когда мой друг так и искрился остротами, перевертышами, анекдотами, которые я доблестно парировал