«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

опять, «щеголяя бантом из белого шелка, который он, конечно, никак не мог нацепить самостоятельно» (62/112). Может быть, Эмеральд действительно мстит Кинботу за развязанный галстук бантом, но Кинботу за этим мерещится нечто куда более продуманное и зловещее:

Жестокому человеку так легко заставить жертву его изобретательности уверовать в свою манию преследования или в то, что его действительно подстерегает убийца, или что он страдает галлюцинациями. Галлюцинации! Я прекрасно знал, что среди молодых преподавателей, авансы которых я отверг, был по крайней мере один дурной предприимчивый шутник; я знал это с того времени, когда, вернувшись домой после весьма приятной и успешной встречи между студентами и преподавателями (на которой в пылу увлечения я скинул пиджак и показал нескольким любителям кое-какие забавные приемы, применяемые земблянскими борцами), нашел в кармане пиджака грубую анонимную записку следующего содержания: «Ну и hal…s же у тебя, друже»[26], что, очевидно, означало «галлюцинации» (hallucinations), хотя недоброжелательный критик мог заключить из недостаточного числа точек, что этот г-н Аноним, несмотря на то что преподавал английский первокурсникам, едва ли знал орфографию (62/112–113).

Только потому, что он уже страдает манией преследования, Кинбот может интерпретировать записку, намекающую на его зловонное дыхание, как инсинуацию по поводу его галлюцинаций, как доказательство того, что Эмеральд намерен довести его до мании преследования. Кинбот воображает коварный план, возможной кульминацией которого становится то, что именно Эмеральд подвозит Градуса от Вордсмитского кампуса до места убийства Шейда, которое Кинбот считает покушением на собственную жизнь. Эмеральд, естественно, никогда не сознается ни в чем подобном, язвительно пророчит Кинбот: «Я уверен, что г-н Эмеральд на мгновение прервет исследование упругих прелестей какой-нибудь грудастой студентки, чтобы с энергией возбужденной мужественности отрицать, что он кого-либо подвез в тот вечер к моему дому» (1000/342).

Если ощущение, что его преследуют и в Нью-Уае, по большей части связано с неосторожными гомосексуальными поползновениями Кинбота, то детали, окружающие историю бегства короля из Зембли, подсказывают, что настоящий Кинбот, или Боткин, мог покинуть Северную Европу из-за сексуальных связей с мальчиками. Земблянские «хоры мальчиков – сладчайшие в мире» (549/259), там Чарльз II может себе позволить забавляться с «кучей сладкоголосых протеже в итонских воротничках, привезенных из Англии» (433–434/242). Когда во время побега король проникает в туннель через кладовую, он вдруг ощущает призрачное присутствие тринадцатилетнего Олега, своего первого сексуального партнера, и испытывает неожиданную «смесь тревоги и ликования, как бы радость любви», которую не испытывал с момента коронации, когда «вдохнул головную помаду хорошенького пажа, который наклонился, чтобы смахнуть розовый лепесток со скамеечки под его ногами» (130/154). Именно в этот самый момент он осматривает себя и понимает, что безобразно наряжен во все красное. Подвергая себя неминуемой опасности ареста в случае промедления, король бежит из Онхавы через горы, твердя в ночной темноте «Лесного царя», как будто бы он, в своем красном одеянии, и есть охотящийся на мальчиков король эльфов из баллады Гёте.

По пути в Америку Кинбот задерживается в Швейцарии14 и Ницце – быть может, потому, что, спешно покинув «Земблю», вынужден ждать, пока ему не подвернется преподавательская работа в США. Когда по прибытии Кинбота в Швейцарию напряжение преследования ослабевает, он добивается благосклонности Гордона, мальчика тринадцати или четырнадцати лет, и получает возможность сладчайшей мести своим преследователям, зная, что идущий за ним по пятам Градус не в состоянии даже заметить узкий покров, обтягивающий столь памятные королю юные чресла и превращающийся из «набедренной повязки в леопардовом крапе» в «обвивающий бедра плющ», из «черных плавок» в «белые теннисные шорты» и, наконец, в «тарзановские шорты», которые «были отброшены на траву» (см. прим. к стр. 408).

Мания преследования Кинбота неотделима от его мыслей о самоубийстве: «Временами мне думалось, что только путем самоуничтожения я могу надеяться обмануть неуклонно подступающих убийц, которые были во мне, в моих барабанных перепонках, в моем пульсе» (62/111). Это искушение самоубийством порой трудно отделить от искушения педофилией. Говоря о самоубийстве, Кинбот сперва объясняет, что «чем яснее и непреодолимей вера человека в Провидение, тем сильнее соблазн покончить со всем, развязаться с этой жизненной возней, но больше также и страх перед ужасающим грехом самоуничтожения» (493/253), а затем развивает мысль о том искушении, которое предлагает даже самая туманная вера в загробную жизнь:

Доброму земблянскому христианину внушают, что истинная вера существует не затем, чтобы снабжать его картинками и географическими картами, и что надлежит ей спокойно довольствоваться теплым туманом радостного предчувствия. Возьмем незатейливый пример: семья маленького Христофора собирается переселиться в далекую колонию, куда его отца назначили на пожизненную должность. Маленький Христофор, хрупкий мальчик лет девяти-десяти, полностью полагается (настолько, что самое сознание этого доверия стирается) на то, что старшие позаботятся обо всех подробностях отъезда, переезда и приезда. Он не может, да и не пробует вообразить особенности нового места, его ожидающего, но смутно и покойно убежден, что оно будет еще лучше, чем его родная усадьба с большим дубом и горой, с его пони, с парком, и с конюшней, и со старым грумом Гриммом, который, когда никого нет поблизости, особенным образом ласкает его.

Нам тоже следовало бы иметь долю такого бесхитростного доверия. С этим божественным туманом полной зависимости, проникающим наше существо, не удивительно, что возникает соблазн, что вы с мечтательной улыбкой взвешиваете на ладони компактное оружие в замшевом чехле, не крупнее ключа от ворот замка или прошитой мошонки мальчика, что вы заглядываете в манящую бездну за парапетом.

Я выбираю эти образы наобум. Существуют пуристы, утверждающие, что джентльмен должен пользоваться парой пистолетов, по одному в каждый висок, или голым кинжалом – botkin'ом – заметьте правильное написание, – дамам же следует проглотить смертельную дозу или утонуть вместе с неуклюжей Офелией (493/255).

Кинбот мог позволить себе выбирать образы наобум; Набоков – нет.

Кинбот предлагает образ бесхитростной веры, веры маленького мальчика в нерушимую защиту семьи и дома – метафору неоформленной веры христианина в то, что жизнь после смерти лучше самой жизни, пытаясь представить дело так, будто миру детской защищенности ни в коей мере не угрожают «особенные» ласки старого конюха Гримма – наоборот, они обогащают этот мир за счет остроты ощущений. Мы можем заподозрить Кинбота в том, что как раз воплощение такого рода мечтаний заставило его самого однажды «переселяться в далекую колонию». Размышляя о соблазне самоубийства, он заявляет: «Вы с мечтательной улыбкой взвешиваете на ладони компактное оружие в замшевом чехле, не крупнее ключа от ворот замка или прошитой мошонки (seamed purse[27]) мальчика»15. В последней