«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

фразе речь идет именно что о тугой и маленькой мошонке не достигшего переходного возраста мальчика – только она, взвешенная на ладони, может вызвать у Кинбота мечтательную улыбку. Все эти сладкие грезы, однако, с легкостью начинают давать крен в сторону отчаяния; уподобление мошонки небольшому пистолету, кажется, говорит о том, что, несмотря на все свои невинные мечтания, Кинбот испытывает чувство вины, которое подталкивает его к самоубийству. «Нам, барахтающимся в повседневной грязи, – заключает свою “предсмертную записку” Кинбот, – пожалуй, может быть прощен единый грех, кладущий конец всем грехам».

Даже если Кинбота заставили бежать из «Зембли» последствия педофильских сумасбродств, его неотвязный страх преследования, пусть и преувеличенный истерией, имеет под собой шаткую, но реальную основу. Реальность, однако, не то место, где Кинбот способен задержаться надолго. То он изображал себя королем в красных одеждах, ночью бегущим из Северной Европы, то теперь, в Нью-Уае, видит себя жертвой своего антагониста – явно процветающего и решительно гетеросексуального Эмеральда, «молодого преподавателя в зеленом бархатном пиджаке», который сначала подвозит убийцу до места встречи с Кинботом, а потом мчится «на какое-то свидание внизу, в долине» (Предисловие, 31; 949–2/325).

Зембля

Если подобный сценарий – русское происхождение, английское воспитание, жизнь в Скандинавии, половая невоздержанность, панический побег – объясняет прошлое реального Боткина или Кинбота, что же можно сказать о его нереальном мире, о его Зембле? Когда оформилась эта фантазия?

Даже такой человек, как Кинбот, вряд ли стал бы расточать свое воображение на потерянную «далекую северную страну», если бы он все еще жил в северной стране, не столь далекой от Зембли и даже практически совпадающей с ней своими границами. Комментарий, однако, указывает на то, что иллюзии Кинбота начинают развиваться только после того, как он приезжает в Нью-Уай и вселяется в гольдсвортовский дом, постоянно именуемый им «шато» или «замок». Поселившись там, Кинбот обнаруживает следующее:

Семейные фотографии встретили меня в прихожей и преследовали из комнаты в комнату, и хотя я уверен, что Альфина (9 лет), Бетти (10), Викки (12) и Грейс (14) превратятся в скором времени из ужасных смазливых школьниц в нарядных девиц и превосходных матерей, я должен признаться, их бойкие личики на фотографиях раздражали меня до такой степени, что я в конце концов собрал их все до единой и свалил в стенной шкаф под ряд виселиц, с их зимней одеждой в целлофановых саванах. <…> Я, впрочем, не стал слишком заниматься их семейными книгами, которые попадались во всех углах дома: четыре разных комплекта детских энциклопедий, а также одна вялая энциклопедия для взрослых, которая поднималась вверх с полки на полку на всем протяжении лестницы, чтобы на чердаке прорвать аппендикс. Судя по романам в будуаре г-жи Гольдсворт, ее умственные интересы были развиты полностью, от «Амбры навеки» до «Японского Дзэна». Глава этой алфавитной семьи также имел библиотеку <…> (47–48/95–96)

Семья воистину «алфавитная»: «Альфина» и «Бетти» практически олицетворяют собой две первые буквы греческого алфавита, а обратный порядок в перечислении имен дочерей намекает на сознательный обратный отсчет, комический пример самонадеянного планирования семьи. Имена дочерей, однако, странным образом перекликаются с именами четырех главных представителей земблянской королевской семьи – в нисходящем возрастном порядке: короля Альфина (Alfin), королевы Бленды (Blenda), их сына Чарльза (Charles), будущего Чарльза II, и его королевы Дизы (Disa)16. Редчайшее имя Альфина (Alphina), скорее всего, и вызвало к жизни столь же редкое имя Альфин, послужив, в полном соответствии со смыслом этого имени, точкой отсчета в истории земблянской саги. Альфин Туманный действительно становится первым персонажем, представляемым Кинботом в его первом длинном примечании, посвященном Зембле.

Детский шкаф в доме Гольдсвортов, куда раздраженный Кинбот убирает фотографии девочек (его реакция была бы другой, если бы фотографии эти изображали мальчиков того же возраста), окажется местом, куда он спешно спрячет рукопись поэмы Шейда сразу после убийства поэта: «Оставив садовника стеречь его, я бросился в дом и спрятал бесценный конверт под кучей девичьих калош, отделанных мехом ботиков и белых резиновых сапог, наваленных на дне стенного шкафа, из которого я вышел, как будто это был конец тайного прохода, который вывел меня из моего зачарованного замка, прямо из Зембли (Zembla), в эту Аркадию (Arcadia)» (1000/338). Еще раз обратим внимание на обратный алфавитный порядок: из Z в А. В этот момент Кинбот все еще надеется, что поэма, которую он прячет в шкафу, называется «Solus Rex», как он и предлагал Шейду, в соответствии с шахматным термином, которым он описывал свое едва ли не безвыходное положение в земблянском замке до того, как нашел решение задачи – туннель в чулане, обнаруженный им в детстве. Не случилось ли так, что гольдсвортовский шкаф разросся в сознании Кинбота до размеров земблянского чулана, ведущего к потайному ходу, через который король совершает побег?

Романы г-жи Гольдсворт свидетельствуют, саркастически замечает Кинбот, о том, что «ее умственные интересы были развиты полностью, от “Амбры навеки” до “Японского Дзэна” (from Amber to Zen)». Еще один комический алфавитизм, переводящий «четыре разных комплекта детских энциклопедий» в другую тональность. «Амбра навеки» – это название романа Кэтлин Уинзор («Forever Amber», 1944), достаточно раскованного для своего времени исторического блокбастера («уже продано два миллиона экземпляров!»), живописующего любовные интриги при дворе Карла II Английского17. «Японский Дзэн», знаменуя другую границу интеллектуального спектра г-жи Гольдсворт, намекает на дзен-буддийские мотивы тогда относительно свежих рассказов Дж. Д. Сэлинджера о семье Глассов (Glass)18. Мотивы эти любопытно гармонируют с Земблей, «хрустальной землей» (12/85), где революция «вспыхнула в первую очередь» на Стеклянном заводе (Glass Factory) (130/138)[28].

Если, как отмечает Элвин Кернан, под покровом причудливости Кинботовой Зембли лежит «заурядный роман о дальних королевствах, тайных ходах, невероятных побегах, экзотических ландшафтах и обществах тайных убийц»19, то всему этому есть веская причина: в каком-то смысле Зембля вырастает из книг, которые оказываются у Кинбота под рукой. В одиночестве гольдсвортского «замка», претерпев двухкратное изгнание – из России, которой он обязан своим рождением, и из Скандинавии, где он некогда упивался сексуальной вседозволенностью, – все еще мучимый манией преследования, но радуясь тому, что живет по соседству и общается с великим американским поэтом, опасный себялюбец Кинбот быстро создает фантазию, сублимирующую его прошлое и обещающую ему бесконечное будущее, если, конечно, ему удастся заставить Шейда облечь его видения в стихи. По мере того как Зембля превращается во все более яркую и жизнеспособную альтернативу «серому и несчастному прошлому» (629/274), от которого Кинбот хочет убежать, найденные им в гольдсвортском «шато» алфавитно упорядоченные намеки консолидируются в его