«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

рассказами о Зембле и спасении на волосок от гибели! Пока мы огибали Дальвичский лес, он прервал меня, чтобы указать на природный грот среди мшистых скал у тропы, под цветущим кизилом. На этом самом месте бравый фермер неизменно останавливался, а однажды, когда их сопровождал его маленький сын, этот последний, семеня рядом с ними, указал пальцем и пояснительно сообщил: “Тут папа писает” (“Here Papa pisses”). Другой, менее бессмысленный рассказ ожидал меня на вершине холма <…> (215–216).

Всякий раз, когда мы сталкиваемся у Набокова с эпитетом «бессмысленный», следует искать скрытый смысл. Само презрительное отношение Кинбота к Хентцнеру, равно как и комический образ мальчика, объявляющего, где писает его папа, достаточно ярки и для первого прочтения. Однако если нам удастся обнаружить в словах сына Хентцнера обыгранное название драмы в стихах Роберта Браунинга «Pippa Passes» («Пиппа проходит мимо», 1843), то, вернувшись впоследствии к этому эпизоду, мы будем иметь все основания подозревать, что именно здесь скрыто что-то, прошедшее незамеченным мимо Кинбота. Вот как об источнике драмы рассказывала близкий друг Браунинга Александра Сазерленд Орр: «Браунинг гулял в лесу около Дальвича и представил себе человека, также одиноко идущего по жизни, человека, слишком незаметного, чтобы оставить след, и все-таки распространяющего вокруг себя на каждом шагу долговечное, хоть и неосознанное, влияние; образ этот воплотился в Фелиппе, или Пиппе, юной пряхе из Азоло»12. Как никому не ведомая Пиппа проходит мимо персонажей, на чью жизнь она оказывает влияние без какого-либо умысла с ее стороны – включая скульптора, искусство которого она преображает, – так и непритязательный Хентцнер вдохновляет Шейда, в отличие от Кинбота, всецело поглощенного своим монаршим инкогнито. Шейд формирует свое искусство, открывая для себя, благодаря Хентцнеру, внутреннюю структуру реальности, а не поддаваясь напору фантазии Кинбота, видящего себя в центре мира, но едва замечающего сам этот мир.

7. Отступления от реального: Кинбот

Несмотря на то что Кинбот обращает так мало внимания на окружающий его мир, на мир «Бледного огня» мы вынуждены смотреть его глазами. Мы можем выяснить, насколько ложны представления Кинбота о самом себе – его уверенность в том, что он Карл Возлюбленный, к примеру, или в том, что пуля, которой был убит Шейд, на самом деле предназначалась ему, – но можем ли мы узнать, насколько они правдивы?

Описывая шахматную задачу в книге воспоминаний «Говори, память», Набоков сравнивает «антитезисную» стадию приближения к возможному решению с маршрутом «сумасбродного шатуна, который добирался от Олбани до Нью-Йорка через Ванкувер, Евразию и Азоры. Интересные дорожные впечатления (странные пейзажи, гонги, тигры, экзотичные обычаи, троекратный обход женихом и невестой священного огня в земляной жаровне)»1 с лихвой вознаграждают за задержки на пути. Перечитывая «Бледный огонь», мы постепенно начинаем ощущать присутствие замысловато скрытой согласованности между одной и другой его частями, между поэмой Шейда и комментарием Кинбота. Согласованность эта, как мы увидим в следующей главе, вскоре сама становится задачей, все настойчивее и настойчивее требующей некоего разрешения. В то же время, перечитывая роман, мы узнаем все больше и больше как о локальных чертах его мира, так и нашего.

Читая роман впервые, мы восхищаемся Шейдом и понимаем, как подло с ним обходится Кинбот, но нам нравится, что нашим вниманием распоряжается спятивший комментатор, а не поэт, которому этот комментатор якобы служит. Нам по душе комическая оживленность Кинбота и его романтические грезы, вызов, заключенный в его загадке, торжественный секрет, которым ему не терпится с нами поделиться (что он Чарльз II Земблянский), равно как и постыдный секрет, который он не в состоянии утаить от нас (что он безумен). Перечитывая роман и зная о грозящей Шейду гибели, мы уделяем Шейду больше внимания2 и находим его тем более привлекательным, чем трагичнее его судьба. Перечитывая роман и зная о безумии Кинбота, мы находим его все более жалким, раздражающим, возмутительным, самоизобличительным, обреченным, в то время как он бросает нам новый вызов к открытию: узнать, от какой же такой реальности он старается убежать?

Давайте же примем вызов и пройдем по этому кружному пути.

Происхождение Кинбота

Зембля Кинбота говорит на языке, в котором смешаны славянские и германские элементы, а королевский двор когда-то говорил на русском как «модном языке par excellence» (894/307): «Когда я был ребенком, Россия была весьма в моде при земблянском дворе» (681/283). Находящаяся где-то недалеко от границ России и Скандинавии Зембля пережила революцию, в ходе которой монархия была низложена с помощью Советского Союза. В одном особенно истеричном примечании к меланхолическому образу изгнанника, который «задыхается и заклинает на двух языках / Туманности, ширящиеся в его легких», Кинбот комментирует слова «на двух языках» так: «На английском и земблянском, английском и русском, английском и латышском, английском и эстонском, английском и литовском, английском и русском, английском и украинском, английском и польском, английском и чешском, английском и русском, английском и венгерском, английском и румынском, английском и албанском, английском и болгарском, английском и сербохорватском, английском и русском, американском и европейском» (прим. к стр. 615). Сочетание на «английском и русском» повторяется четыре раза, и, помимо земблянского, каждая пара включает в себя один из языков советского блока, несмотря на то, славянский это язык или нет3. Падение России и возвышение Советского Союза маячат за представлениями Кинбота о его потерянном королевстве. Характеристика: «Альфин Туманный (1873–1918; годы царствования 1900–1918, хотя в большинстве биографических словарей говорится 1900–1919, недосмотр, вызванный заменой календаря старого стиля новым», 71/117) – тоже указывает на русский подтекст, поскольку только в России переход с юлианского на григорианский календарь произошел в 1918 году. «Чарльз Возлюбленный, – уведомляет нас Кинбот, – мог похвастаться примесью русской крови» (681/283).

Появление в начале Указателя статьи «БОТКИН, В., американский ученый русского происхождения» может показаться странным по нескольким причинам: кроме него, только двое жителей Нью-Уая удостаиваются упоминания в Указателе – Шейд и Кинбот; в Комментарии Боткин никогда не появляется как действующее лицо – только как имя; его инициал, буква «в», которая так часто не используется ни в одном другом языке, кроме русского, отзывается странным эхом в утроенном «в» Карла Ксаверия Всеслава, полном имени короля, которое мы узнаем несколькими строками ниже; только в статье о Боткине страницы с упоминанием этого имени перечисляются в обратном порядке4 – сперва 894, затем 247, затем 71 и затем в толковании этимологического определения, уместного в начале статьи (как, например: «ЭМБЛЕМА, по-земблянски означает “цветущая”, красивый залив…»).

Кинбот – специалист по фамилиям, и если мы последуем за ссылками Указателя,