«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

«Но, – как говорит Кинбот, – позвольте мне прекратить этот перечень глупостей». Позвольте мне заметить, что экзотические детали этого и других земблянских пассажей, вполне самодостаточных в своей мерцающей странности, часто имеют наиболее близкие эквиваленты в реальной жизни именно тогда, когда кажутся наиболее странными. Однако при всей своей занимательности, при всей той радости, которую они даруют своим первооткрывателям, такие идентификации склонны уводить в сторону от сути дела9. Когда Набоков хочет, чтобы мы уяснили себе что-то существенное, он помещает это на видное место или указывает – в надежде, что мы дадим себе труд потренировать наши любопытство, память и воображение – прямо туда, где нам следует искать.

Внутренние источники: вторжение реальности

Почти все, что Набоков приглашает нас открыть в «Бледном огне», требует всего лишь более пристального взгляда на это произведение. Порой нам будут попадаться вещи весьма неожиданные, вещи, далеко не согласующиеся с видимыми границами вымышленного мира этого романа, но также мы обнаружим, что человеческие отношения в этом мире представлены с гораздо большей долей трогательности, с гораздо большей долей реализма, чем предполагает сама изначальная жизненность деталей «Бледного огня».

<…> я разглядел Сибиллу и Джона, ее на краю дивана, боком, как амазонка, спиной ко мне, а его – на пуфе около дивана, на котором он, казалось, собирал и складывал в колоду разбросанные игральные карты, оставшиеся после пасьянса. Сибилла то вздрагивала, обнимая себя за локти, то сморкалась; лицо Джона было все в пятнах и мокрое. Не зная еще в то время, на какой бумаге мой друг писал, я не мог не подивиться, каким образом исход игры в карты мог вызвать слезы. Пока я тянулся, стоя по колени в ужасно упругой самшитовой изгороди, чтобы лучше видеть, я смахнул звонкую крышку мусорного ведра. Это, конечно, можно было бы отнести за счет ветра, а Сибилла ненавидела ветер. Она тотчас покинула свой насест, с грохотом захлопнула окно и спустила пронзительно скрипнувшее жалюзи (47–48/104).

«Позднейшие соображения и выводы убедили меня, – пишет Кинбот, – что ночь великой нужды, когда я решился проверить это, была на одиннадцатое июля, в день завершения Шейдом его Песни Второй» (103). Набоков постоянно пользуется датами для указания на переклички, которые могут ускользнуть от поверхностного взгляда, в том числе и на те, которые хотелось бы скрыть повествователю. Здесь, однако, Кинбот сам дает объяснение: плакали Шейды потому, что Джон читал Сибилле только что законченную часть поэмы – мучительную историю последней ночи Хэйзель. Смехотворность неудачного маневра Кинбота и вызванного им шума маскирует весь ужас ситуации: напряженная уединенность супругов, заново проживающих самые тягостные мгновения своей жизни, нарушается вторжением Кинбота; неожиданный грохот лишает Шейдов возможности посидеть и погоревать вместе. «Жаркая, черная, ветреная» ночь и то, что Сибилла ненавидит ветер, лишь усиливает остроту происходящего, когда мы вспоминаем, что, когда погибла Хэйзель, была «ночь оттепели, ночь ветра / С великим смятением в воздухе».

Кинбот возвращается в свой одинокий дом «озадаченный, с тяжелым сердцем», но ему удается разрешить загадку увиденного несколько дней спустя, «по всей вероятности, в день святого Свитина, ибо под этим числом в моем дневничке я нахожу предварительное “promnad vespert mid J. S.”, вычеркнутое с таким раздражением, что графит сломался». Так и не дождавшись, что Джон присоединится к нему для прогулки, Кинбот направляется к неосвещенной парадной двери Шейдов, не решается позвонить, обходит вокруг дома:

На этот раз из задней гостиной не было ни проблеска света, но в ярком прозаическом свете кухни я различил край беленого стола и сидевшую за ним Сибиллу с таким восторгом на лице, что можно было предположить, что она только что придумала новый кулинарный рецепт. Задняя дверь была приоткрыта, и когда я распахнул ее легким постукиванием пальцев и начал какую-то веселую, непринужденную фразу, я понял, что Шейд, сидевший в другом конце стола, что-то ей читал, – как я догадался, часть своей поэмы. Оба вздрогнули. У него сорвалось непечатное проклятие, и он хлопнул о стол пачкой карточек, которую держал в руке. Позднее он приписал эту вспышку тому обстоятельству, что, будучи в очках для чтения, принял желанного друга за назойливого бродячего торговца; но я должен признаться, что это меня потрясло, потрясло очень сильно и заставило приписать отвратительный смысл всему, что последовало. “Ну что же, садитесь, – сказала Сибилла, – и выпейте кофе” (победители великодушны). Я принял предложение, так как хотел посмотреть, будет ли чтение продолжаться в моем присутствии. Этого не случилось. “Я думал, – сказал я моему другу, – что вы собирались со мной погулять”. Он отговорился тем, что чувствует себя неважно, и продолжал чистить трубку с такой яростью, будто выдалбливал мое сердце (47–48/104–105).

Вспоминая, как Шейд читал Сибилле каждую новую законченную часть поэмы, Кинбот приходит в Комментарии к сумасбродному выводу о том, что Сибилла наверняка заставляла мужа вымарывать «все, связанное с великолепной земблянской темой». Взглянем, однако, на эту сцену с точки зрения Шейда. После вторжения Кинбота через заднюю дверь дома, окруженного темнотой, Шейд понимает, что на протяжении нескольких ночей какофонию за окном устраивал не ветер, а Кинбот. Стоит ли удивляться ожесточению, с каким Шейд выколачивает свою трубку?

День св. Свитина (Кинбот, как мы помним, протестант англокатолического толка) выпадает на 15 июля. Той ночью (как мы можем подсчитать, исходя из скорости его работы, а также датированных строк 596 и 69910) Шейд читал Сибилле отрывок, посвященный размышлениям о том, чему научил его опыт обращения в Институт Подготовки к Потустороннему после смерти Хэйзель:

Это безвкусное предприятие кое-чем помогло мне.

Я понял, чтó надо игнорировать при моем обследовании

Смертной бездны. И когда мы потеряли наше дитя,

Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный

Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы

650 Выстукивать ее ласкательное имя; никакой призрак

Не встанет грациозно, чтобы нас

Приветствовать в темном саду, близ карии.

«Ты слышишь этот странный звук?»

«Это ставень на улице, мой друг».

«Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй

Со мною в шахматы. Ладно. Давай».

«Это не ставень. Вот опять. В углу».

«Это усик веточки скребет по стеклу».

«Что там упало, с крыши скатясь?»

660 «Это старуха-зима свалилась в грязь».

«Мой связан конь. Как тут помочь?»