«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

восприятии романа (значит ли вообще что-нибудь послание, полученное в «Зачарованном амбаре»? Что представляют собой «королевские регалии»?), Набоков чуть ли не за руку подводит нас к находкам, имеющим первостепенное значение, – к обнаружению источника названия поэмы Шейда, например. Результаты нашей любознательности и работы воображения делают неспособность Кинбота отыскать хоть что-нибудь, что могло бы пролить свет на темнóты «Бледного огня» Шейда, еще более смешной.

Набоков знает, что настоящий комментарий к литературному шедевру – результат тяжелой, самоотверженной работы. Требования, которые предъявляет к читателю его «Бледный огонь», становятся все строже по мере того, как роман начинает вознаграждать читательские усилия, несмотря на то что Кинбот даже не старается соответствовать требованиям, стоящим перед исследователем поэмы Шейда. Одержимый Земблей, он не утруждает себя поисками источников тех или иных образов и скрытых цитат, оказывается не в состоянии объяснить явления природы, социальные и культурные реалии, о которых говорит поэт. Кинбот не пытается понять Шейда, его искусство и его мир: он осуждает его нежность к Сибилле, считает, что посвященные ей строки 246–292 имеют лишь «структурное значение, как переход к теме их дочери» (прим. к стр. 246), и сожалеет что «портрет Хэйзель <…> слишком растянут и разработан в ущерб некоторым более богатым и редким темам, которые он вытеснил» (230/191).

И все же серьезные – и потешные – недостатки Комментария Кинбота в гораздо меньшей степени являются элементами сатиры, чем обличительными мазками созданной Набоковым колоссальной картины Кинботова эгоизма, разительно оттеняющей написанный приглушенными тонами портрет Шейда. Истинный смысл построения романа в форме поэмы и комментария открывается здесь, в контрастном сопоставлении поэта-домоседа и комментатора-безумца.

Набоков мог задумать «Бледный огонь» в ходе работы над комментарием к «Евгению Онегину»7, но его роман намного глубже сатиры на труд литературоведа. Действительно, перед нами в высшей степени литературное произведение, но если это и комментарий к другому произведению – это и размышление обо всей истории литературы, о переходе от рыцарского романа к реализму, от героев старого типа, чью славу хочется разделить читателю, от королей древних сказаний, список которых Кинбот жаждет пополнить своей персоной, к современному образу художника как простого человека, к обывателю Шейду, существующему в скромной реальности и находящему в себе достаточно мужества и самообладания, воображения и любопытства, нежности и доброты принять неизбежность своей смерти, своих потерь, как прежних, так и предстоящих.

Конфликт и контраст

Хотя Набоков и настаивает, что в лучших произведениях художественной литературы главное столкновение происходит не между персонажами, а между автором и читателем, правота этого утверждения не представляется очевидной в применении к большинству перворазрядных произведений. Читая «Одиссею», мы следуем за главным героем, сражающимся с очередным чудовищем, а потом вызывающим на бой всех женихов Пенелопы сразу; в более утонченной «Анне Карениной» мы ужасаемся тому, как Анна и Вронский разрушают свою страсть чередой мельчайших несогласовок в своих мотивациях; испытываем облегчение, понимая, что Кити и Левину удается примирить неизбежный конфликт их собственных противоположных интересов.

Романы Набокова – тому подтверждение. Особая роль, которую открытие играет уже при первом чтении «Бледного огня», показывает, насколько набоковское замечание применимо к этому произведению. Однако даже если Набоков и считает столкновение между автором и читателем главной движущей силой литературы, это вовсе не значит, что он забывает о столкновении персонажей. Не тут-то было. Конфликт персонажей играет не столь решающую роль у Набокова отчасти потому, что, по его собственным словам, «лучшие среди его произведений это те, в которых он приговаривает своих персонажей к одиночному заключению в темницах их душ»8. В «Бледном огне» «одиночное заключение души» – в самой основе вскрытого нами конфликта. Кинбот с самого начала кичится своими исключительно доверительными отношениями с Шейдом, а потом, все более открыто, – своим славным побегом с Зембли, но, как мы постепенно понимаем, он настолько же далек от Шейда и от кого бы то ни было, насколько Зембля остается темницей для его отчаяния и самолюбования. Поэтому нам самим приходится открывать для себя истинного Шейда.

Даже если Кинбот и таит в себе столько сюрпризов, от нас не ускользают броские контуры прорисовки этого образа – настолько экстравагантен, противоречив этот персонаж, со всей его комической неспособностью взглянуть на себя со стороны, с его бесстыдным желанием протиснуться на первый план. К тому же у нас есть возможность как следует рассмотреть Шейда – пусть и при намного менее ярком освещении – в самой поэме, если мы проигнорируем совет Кинбота читать ее исключительно в перерывах между прочтениями и пере-прочтениями Комментария. Несмотря на свою автобиографичность, поэма «Бледный огонь» избегает зацикленности на авторском «я», и скромность и сдержанность Шейда как таковые говорят сами за себя. Шейд привлекает к себе наше внимание не потому, что поэма документирует личный опыт автора, а потому, что в ней ему удается взять верную художественную ноту и довести до совершенства философскую фокусировку всего произведения. Такова длящаяся всю его жизнь попытка открыть то, что находится за пределами его «я» в целом и за последним пределом неразрешимой тайны смерти в частности; таково его желание взять все, что только можно, от жизни перед лицом неопределенности смерти.

Поскольку Кинбот доминирует над текстом не только как повествователь, но и как субъект – по существу, как герой – и поскольку другие не представляют для него почти никакого интереса (что относится и к Шейду, который интересен Кинботу только как человек, который может дать ему пропуск в вечность), в Комментарии нам трудно увидеть Шейда как такового. Положение, в котором оказываются читатели «Бледного огня», сходно с тем, с чем мы сталкиваемся в «Лолите» или «Аде», где умные и красноречивые повествователи делают все возможное, чтобы мы остались во власти их неизбывного самолюбования, чтобы отказать Лолите и Люсетте в возможности воспользоваться их правом быть услышанными нами. Но как в «Лолите» и «Аде», нам удается тем не менее понять и оценить ключевого персонажа, которого повествователь стремится выставить как можно менее привлекательным, чем он сам.

В стихах Шейд стремится вывести свое воображение за пределы своей личности навстречу окружающему миру. В жизни он так же чуток к этому миру, как и в поэзии. Его интересуют природные явления (к недовольству Кинбота, которому все не терпится вернуться к теме Чарльза II), и он всегда готов поучиться у того, кто знает «названия предметов» (347/215), как в случае необразованного, но проницательного натуралиста-самоучки Поля Хентцнера. Шейд пытается увидеть «предметы» с точек зрения, отличающихся от его собственной; он демонстрирует это в своей поэме с самого начала, ставя себя на место